О бельмо моих очей

Бельмо на глазу или лейкома. Заговоры от бельмо на глазу.

Бельмо на глазу (или лейкома) – это серьезное офтальмологическое заболевание зрительного органа, сопровождающееся помутнением роговицы глаза, которое чревато серьёзными последствиями. Зачастую патология возникает на фоне развития воспалительного процесса или в результате травмы органов зрения.

Заговоры от (при) болезней(ях) которые помогают избавиться от бельмо на глазу.

1. “Ехал святой Егорий на белом коне. За ним бежали три пса. Один пес лижет зарю, второй луну, третий с глаза бельмо. Святой Егорий, сними своим святым копьем с глаза бельмо у раба Божьего рожденного, крещенного, молитвенного (имя). Аминь, аминь, аминь”.
Читать три раза, обводить бельмо и крестить.

2. “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас! Аминь. И шел святый Егорий чрез железный мост, и за ним бегло три пса: един серый, другой белый, третий черный. Серый пес бельмо слизнул, белый пес бельмо слизнул, черный пес бельмо слизнул у рожденного, у молитвенного, у крещенного раба Божьего (имя). Аминь”.

3. Читают у воды (озера, реки и т. д.), глядя в воду:
Водное зеркало, Божия вода отдай, что взяла. Бельмо в зеркале отразись, Божий свет, глазам воротись. Ключами, родниковыми отпираюсь от беды, бельма на замки закрываюсь. Как песок в воде моется, очищается, так бельмо в озере отражается. Вернись Божий свет моим очам. Аминь.

4. Найдите в поле оставленный после уборки ржаной колос. Разотрите сахарный песок и соль в пыль, затем через подсушенную соломинку от колоса вдуйте заготовленную пыль в глаз больного человека (совсем немного). Когда человек станет моргать, тут же скажите:
Слеза пойдет, с ней бельмо с глаза уйдет. Слеза, сахар, соль смоет, а Господь бельмо в глазу упокоит. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Ныне и присно и во веки веков. Аминь.

5. Подойдите к любому водоему и, глядясь в него, читайте заговор:
Водное зеркало, Божья вода, отдай, что взяла. Бельмо в зеркале отразись, Божий свет глазам воротись. Ключами родниковыми отпираюсь, от беды бельма на замки закрываюсь.
Как песок в воде моется, очищается, так бельмо в озере отражается. Вернись, Божий свет, моим очам. Аминь.

6. Бельмо замовляю, у куриное гнездо ссылаю, чи ты с ветров, чи с пристру, я тебе замовляю, у куриное гнездо ссылаю. В глазу тебе, бельмо, не бывать, зрачка не втирать, слезам воли не давать. Я тебе замовляю, на восход солнца ссылаю, не распускать, червоной калине буять.
Заговор читается три раза в течение семи дней. Во время вычитывания заговора глаз смазывают желчью рыбы.

7. Шли три святителя на Иорданскую гору. Иоанн Златоустый, Василий Великий и Григорий Богослов. Видят святители: сам Господь Иисус Христос спускается по шелковому рушнику и идет до больного раба (имя). Говорит Господь святителям: Берите воду, веник и рушник, и несите до больного (имя). Взяли они воду, веник и рушник, пришли до больного (имя). Стали пытать его за болезнь, за горе. Больной (имя) святителям всю болезнь рассказал, ничего не утаил. Начали они больного (имя) водою умывати, веником хлестати, рушником обтирати и всю его болезнь выгоняти из век, из мозга, из сердца, из легких. Хай его болезнь выходит от него. Все бельмо хай идет на каменную гору и там корень пускает.

8. На море-окияне, на острове Буяне живут два пса. Один слезу глотает, другой бельмо сгоняет.
Помазать глаз сметаной и дать облизать двум щенкам. Все повторить трижды.

9. Ехал святой Георгий на коне, за ним гонятся три псины. Одна псина бела, друга руда, третья черна. Белая псина – слезы лакать, рудая – кровь разгонять, черная – бельмо согнать.

10. Бегло три собаки и все одинаки. Одна сера, друга бела, третья каже «гав!», с ока бельмы сняв. Несите туда, где хлеб не родит и солнце не всходит.
Как почувствуешь, что ячмень в очи садится, сказать:
Ехал Святой Егорий на сивом коне, за ним летят три орлицы. Одна красная, другая белая, третья черная. Одна ячмень берет, другая клюет, третья свет в очи дает. Солнце под гору, а ячмень до дому.

11. Шел Господь и Господня Мати, шли они к (имя) бельма шептати. Было три брата, и все Кондраты, один идет в поле орати, другой бороновати, а третий бельма с (имя) снимати. Аминь.

12. За высокою горою три родники били. Один белый, другой желтый, третий святой. Белый бельмо лечит, желтый ячмень лечит, святой свет в очи дает. Аминь.

Иные заговоры:

Православные информеры для сайтов и блогов

Все заговоры .

О бельмо очей моих, типун языка моего! О климакс надежд моих! О ты, с кем я подписывалась быть в горе и в радости, а реально получила только горе! О геморрой всей жизни моей! О творец морщин моих! О тот, из-за которого меня постоянно спрашивают «Что случилось?»! О ты, зарабатывающий в сто раз меньше какого-то Алекперова! Ты, чьей зарплаты не хватит на туфельки даже для инфузории! О ты, чья жена одета как беженка, и которая скоро ею станет! О ты, чья голова наполнена ничем! О ты, чей голос из помойки! О ты, чьи белые холеные пальцы никогда не ударяются друг о друга! О ты, чьи руки растут из холмов твоих и похожи на грабли в саду моём! Ты, победивший в неравной схватке два литра пива и килограмм магазинских пельменей! Достойный до конца жизни питаться дошираком со вкусом падали! О получатель «Ты где?» SMS моих! О ты, чья щетина благоухает духами, а все брюки усыпаны блестками якобы твоего одноклассника Михаила! О ты, чья жена была слепой дурой, но которая теперь прозрела и хочет сапоги! Ты, который постоянно вытирает свои благоухающие ноги полотенцем для лица и никак не может запомнить, что для ног – только зелное полотенце! С нарисованными ногами! О ты, владыка бесчисленных стад носков твоих, пасущихся на просторах квартиры моей! О ты, чьи ласки вызывают недоумение! Чей сексуальный порыв уже три года подобен лёгкому дуновению отрыжки! О ты, книгочей туалетов моих и ручей унитазов моих! Чьи кудри забивают в ванне слив! О ты, который подобно Данко, отдал дружкам своим печень свою! О, эти твои налитые глаза, цвета заката… О страх очей людских! О, крах ночей моих! Ты, чей ночной храп подобен ветерку, и чей ночной ветерок подобен храпу! О ты, чья память коротка, как то, чем ты дорожишь больше всего на свете! Ты, чьи складки на талии подобны морским волнам во время шторма! О неутомимый чесатель чресел своих! О ты, кому ничто нечеловеческое и скотское не чуждо! О слоноликий и свиноокий!

О ты, я тебе говорю. О стена гороха моего. Иди скорей ко мне и поцелуй меня!

© 2008 «Красная бурда»

Иллюстрации: Максим СМАГИН.

О бельмо моих очей

3. Пересадка роговицы

Иду по коридору третьего этажа, и кажется мне, что попала я совсем не туда, куда шла… Все просто, буднично, — а ведь я пришла «смотреть чудеса»!

Никаких чудес. Осторожно приоткрывая двери, заглядываю в одну палату, в другую, в третью. Везде на кроватях — люди, лежащие неподвижно. Сперва кажется, что они спят (глаз не видно — забинтованы). Мелькает даже пугающее опасение: да живы ли они? Никак не верится, что это — счастливцы, прозревшие после операции, каких я надеялась увидеть здесь.

Врач объясняет мне: да, это слепые, которым сделана операция пересадки роговицы. Сказать с уверенностью, что они прозрели, пока еще нельзя. Они будут терпеливо лежать еще очень долго, пока выяснится окончательно, вырвались ли они из мрака слепоты, в каком пребывали иногда по двадцать — тридцать лет. Подробно об операции я расскажу дальше, — пока же я смотрю на этих оперированных, и в каменной, неодушевленной неподвижности своей они напоминают мне те коконы и куколки, из которых в положенный срок вылетают бабочки. Можно надеяться, что и эти неподвижные оперированные слепые станут в свой срок зрячими, счастливыми, обретшими свое место в общей жизни, труде, борьбе.

А вот наконец и те, для которых период послеоперационной неподвижности уже миновал.

Касимова, колхозника-татарина из-под Уфы, в поле кто-то нечаянно ударил серпом по глазам. Он стал слепнуть; стало глохнуть и правое ухо. Было Касимову тогда одиннадцать лет.

В районной больнице ему впускали в глаза капли. Но это причиняло мальчику боль, и родные «пожалели» его, стали применять более мягкие средства. Бабки-знахарки прикладывали к его слепнущим глазам пуговицы, давали есть заговорный хлеб с сахаром, вылизывали у него языком под веками глаз. Однако Касимов продолжал слепнуть. Мир стал отодвигаться, затуманиваться, как погружающийся в море желток заходящего солнца. Исчезли лица близких, знакомые места и предметы. Дольше всего оставался виден черный переплет оконной рамы, освещенной солнцем. Потом исчезла и рама… Оба глаза затянуло сплошными бельмами.

Мальчик Касимов был одаренный и упорный. Одиннадцати лет, совершенно слепой на оба глаза и глухой на одно ухо, он стал драться за жизнь. Пятиклассное училище для слепых он окончил за четыре года. После училища поступил на рабфак — общий, не для одних только слепых. Слушал лекции вместе со зрячими, но записывал услышанное по-своему: по слепому методу Брайля (так его научили писать в училище для слепых). Точно таким же образом «считывал» он потом записанное: ощупью. После рабфака Касимова послали на курсы организаторов работы среди слепых. Вот тут, учась на курсах, Касимов впервые услыхал, что есть в Одессе академик Филатов, возвращающий зрение людям, ослепшим от бельм.

Академик Филатов сделал Касимову первую операцию на правом глазу. Результат получился отличный: пришел конец двенадцатилетним потемкам — в оперированном глазу появилось 80 процентов зрения. Спустя некоторое время В.П. Филатов сделал Касимову операцию и на втором глазу — с таким же результатом: 80 процентов зрения. В.П. Филатов не удовлетворился этим. Он продолжал лечить Касимова разными способами до тех пор, пока в обоих глазах не оказалось 100 процентов зрения.

Отличный этот результат был достигнут не только благодаря открытиям академика Филатова. И не только благодаря удивительно теплому и человечному отношению к Касимову самого академика и всех его сотрудников. Тут имели значение и редкая дисциплинированность больного, его умная воля к выздоровлению. Две операции заняли около двух лет (тогда это длилось долго). Особенно тяжел был период после первой операции, когда еще не было известно, помогла операция или нет. Невольно появлялась опаска: вдруг все — и труд врачей и твои собственные страдания — затрачено впустую? Вдруг не прозреет оперированный глаз? Касимов лежал неподвижно, как труп, — врачи изумлялись его мужественной выдержке.

В перерыве между двумя операциями Касимов использовал зрение, обретенное в одном глазу, для того, чтобы переобучиться со слепой грамоты на грамоту зрячих. Сейчас он остался работать среди слепых, здесь, в Одессе, — «чтобы поближе к Филатову».

Касимов кажется даже немного взрослее своих лет. Рядом с ним Толя Черненко совсем мальчишка. У него озорно надутые губы, веселые, плутовские глаза. Слепнуть Толя стал еще подростком. Как-то незаметно — среди шалостей, купанья с мальчишками в пруду («Раков ловили, — воны хитрющи, по пещерах сидять») — надвинулась на Толю слепота. Оказалось, заболевание роговой оболочки, помутнение ее — и бельма на обоих глазах. Родители (отец — донбасский шахтер) поместили Толю в местную больницу, — видел он уже очень мало, в обоих глазах оставалось зрения, всего 2–4 процента, да и это продолжало утекать. Приходя в больницу навещать сына, родители с отчаянием видели, что веселый, умный, способный мальчик с каждым днем все больше слепнет. В одно из родительских посещений Толя по сговору с санитарками решил обмануть отца и мать («Жалко ж! Старенькие, убиваются же!»). При входе родителей в палату Толя встретил их радостными криками:

— Видишь нас? — обрадовались они.

— А как же! И в чем одеты, вижу: вы, мамо, в синей хустке, батько в черном пальте.

И чтобы окончательно убедить их в том, что он отлично видит, Толя «с шиком» прошелся по палате, но вместо того, чтобы выйти в дверь, врезался головой в стену!

— Мамунюшка родна! Да ты ж, сынок, совсем слепой!

Пока Толя был слепой, к нему ходили товарищи, рассказывали, «где и что и чего», даже водили его в кино. Глазами он фильмов уже не видел, но по икающим, хриплым выкрикам простуженной шахтерской кинопередвижки схватывал перипетии сюжета.

По чьему-то совету родители отвезли Толю в Одессу. Здесь академик Филатов сделал ему пересадку роговицы. Результат оказался блестящим: сейчас у него в обоих глазах — 110 процентов зрения. Это больше нормы: так бывает у людей с особенно острым зрением.

Касимов был слеп в течение двенадцати лет, Толя Черненко — четыре года. Оба они родились и росли уже в советское время. А Павло Адамченко провел в плену у слепоты целых двадцать пять лет! Родился он еще в царское время и натерпелся такого, чего ни Касимов, ни Толя уже не застали. Ведь в нищей и темной царской деревне он даже в своей родной семье чувствовал, что он самое нежеланное: лишний рот. Для окружающих он — был бесправнее, чем собака или кошка, — ведь те как-никак приносят пользу: лают на чужих, ловят мышей. Спотыкаясь о слишком длинный подол посконной рубахи (ни сапог, ни штанов, ни тулупа он не знал!), еле передвигаясь на обмороженных ногах, слепой мальчик бродил, как одичалый звереныш, привыкший опасаться всех и каждого.

Вероятно от долгих лет сознания своего «дармоедства», остались у Павло Адамченко застенчивость, стремление быть незаметным. Оттого и говорит он о себе неохотно и скупо. Ну да, был слепым целых двадцать пять лет… Ну, скучновато, конечно, было… Но когда рассказывает о том, как стал видеть, обо всем, что сделал или сказал ему «прихвессер Хвилатоу», Павло становится словоохотливым, припоминает любовно, радостно:

— Разбинтовали мне глаза у первый раз по операции, а прихвессер спрашует: «Видишь меня?» Я кажу. «Вижу». — «Ну и який же я?» — «А вы, прихвессер, кажу, сывенький». А прихвессер страшным голосом говорит: «Ах, та-а-ак? Я сывенький? Ну, так забинтуйте его обратно!» А сам смеется!

В.П. Филатов вернул и Адамченко полное зрение. Поначалу оно дважды начинало слабеть и затемняться. «Думал, кончилось мое счастье», — вспоминает Адамченко. Но потом зрение возвратилось и держится стойко уже много лет. Адамченко работает в своем колхозе, «як уси». Даже лучше, чем «уси»: он бригадир. Люди, говорит он с гордостью, его уважают! Наверно, и любят тоже, — такой он скромный, сердечный, его любишь с первой минуты.

Другие публикации:  Аппарат для глаз при близорукости

Мы прощаемся, — я хочу еще зайти в женское отделение этого этажа. Касимов прощается приветливо. Адамченко жмет и трясет мне руку обеими руками.

— Так вы ж приходите до нас!

— Приходите! — весело приглашает Толя. — Я вам еще много чего расскажу! И как слепой был — всё!

В женском отделении знакомлюсь с колхозницей из Сальской области — Катюшей Соколенко. Красивая, молодая женщина держится со спокойным достоинством, — ну, королева!

На эти мои слова Катюша отзывается с усмешкой:

— Вы бы на меня поглядели несколько лет назад… Заплаканная была, замученная, с бельмами на обоих глазах… Муж меня бросил… Вот какая была «королева»!

После пересадки роговицы на одном глазу (второй глаз еще слепой, его будут оперировать на днях) Катюша Соколенко поехала на побывку в свой колхоз. Все сбежались к ней смотреть на чудо! Все «экзаменовали» Катюшу: «На, почитай газету», «Подивись, сколько тополей та-а-ам далеко?» Все ахали, восторгались.

Пришел и муж Катюши, тот, что бросил ее, когда она ослепла. Он сидел среди ахающих односельчан, все время молчал. Пересидел всех. И тогда, оставшись с Катюшей наедине, сказал: «Катря! Чему ты меня обвинуешь, тому и сам я себя обвиную… Давай опять вместе жить!»

— А ты что ему ответила?

— Чего ж отвечать? Сказала: «Геть с моей хаты!» И — край!

— И не жалко было тебе?

Катюша отвечает не сразу:

Что больше всего поражает во всех этих прозревших людях? Спокойная, счастливая уверенность, вновь обретенное чувство собственного достоинства, сознание своей полезности в общей жизни, в общем труде.

Вероятно, от этого здесь, на третьем этаже, хоть и тихо, но не мрачно, не грустно. Даже оперированные слепые, те, что лежат неподвижно, еще не зная, прозрели они или нет, дышат воздухом, в котором есть кислород надежды!

Что же представляет собою замечательное достижение академика В.П. Филатова — операция пересадки роговицы? Для чего и как она делается, в чем ее сущность?

Человеческий глаз покрыт сверху роговицей — роговой оболочкой, — так, как циферблат часов покрыт стеклом. [1] В здоровом глазу роговица прозрачна, как чистое стекло. Но иногда из-за внешней травмы или болезненных явлений роговица мутнеет, становится непрозрачной, заволакивается бельмом, и человек перестает видеть, словно вокруг него выросли сплошные стены без единой щели или просвета. Человек слепнет.

Академик В.П. Филатов был не первый, кто занялся этим едва ли не тягчайшим из человеческих несчастий. Творческая врачебная мысль издревле искала средств для борьбы с бельмами. Ведь найти такое средство — значило на 40 процентов решить вопрос о борьбе со слепотой вообще: 40 процентов всех слепых «а земле составляют люди, ослепшие от бельм.

Казалось бы, не такое уж это хитрое дело. Если в комнате со сплошными стенами прорубить окно, комната перестает быть темным чуланом. Нельзя ли прорубить окошечко в глазу с бельмам? Например, иссечь кусочек помутневшей роговицы и вставить вместо него лоскут иной прозрачной среды?

Однако над этим «нехитрым делом» безуспешно бились врачи, начиная с древних (Эций, Гален) и кончая окулистами двух последних столетий нашего времени. Были попытки вставлять в отверстие «окошечка», прорубленного в помутневшей роговице, кусочки стекла или прозрачного горного хрусталя, но такое инородное тело очень скоро вываливалось. Давно уже делались попытки заменить, помутневшую роговицу слепого человека здоровой прозрачной роговицей, взятой от глаза животных. Не увенчалось успехом и это.

Все же за долгий период сплошных неудач всех попыток пересадить здоровую роговицу вместо помутневшей отстоялось, как золотая крупица истины, одно точно установленное наблюдение: роговица, пересаженная от одного животного к другому, — «роговица-гость» — способна приживаться в «глазу-хозяине», и вместе с тем «роговица-хозяин» обнаруживает способность приживлять пересаженную в нее из другого глаза «роговицу-гостя».

Следующим этапом в истории освоения операции пересадки роговицы при слепоте от бельм совершенно логически было использовать для этого роговицу, взятую уже не от животного, а от человека. Материалом служили при этом здоровые человеческие глаза, удаленные из-за несчастных случаев: нечаянно выколотые, выбитые в драке или при падении. Здесь точно так же оказалось, что при пересадке лоскута здоровой роговицы в отверстие бельма человеческого глаза обнаруживается та же способность роговицы — приживаться и приживлять, — какая уже ранее была подмечена у животных.

Однако большого практического значения не получила в ту пору и пересадка роговицы, взятой от человека!

Причин этому было несколько.

Прежде всего операция пересадки роговицы оказалась трудновыполнимой из-за применявшегося при этом инструмента — так называемого трепана Гиппеля. По своей громоздкости он требовал почти жонглерского мастерства. Врач-окулист должен был оказаться виртуозом, чтобы, работая этим трепаном, не ранить хрусталика, не вызвать выпадения стекловидного тела. Ясно, что операция, доступная лишь единичным врачам-виртуозам, не могла получить широкого распространения.

Но была и другая причина. Очень скоро выяснилось, что пересаженная здоровая роговица в большинстве случаев через некоторое время снова мутнеет, временно просветлевшее бельмо возникает снова, и обретенное с такими трудностями зрение опять пропадает.

По всем этим причинам количество удачных случаев — с сохранившейся стойкой прозрачностью пересаженной роговицы — оказалось ничтожно малым. За 50 лет их было всего шесть.

Но даже если бы успеху операции и не мешали громоздкость инструмента и наступающее снова помутнение пересаженной роговицы, все равно широкого распространения эта операция получить не могла: этому мешала трудность получения материала для пересадки. Откуда брали здоровую роговицу для пересадки ее в бельмастые глаза? Для этого использовали глаза, удаленные из-за какого-либо несчастного случая. Но часты ли такие несчастные случаи? Много ли таких удаляемых глаз? Конечно нет, а с ростам культурного уровня народа число их вовсе сокращается и будет сокращаться. Между тем количество слепых глаз, нуждающихся в пересадке роговицы, чрезвычайно велико. Еще Парижская конференция, проходившая в 1928 году, определила общее количество слепых на земном шаре в шесть миллионов человек. В это число входили только люди с так называемой «медицинской слепотой», то есть слепые на 100 процентов. Но сюда не включались те, кого определяют как «граждански слепых», те, что сохранили по нескольку процентов зрения (от 2 до 4 процентов). Между тем по существу эти «граждански слепые» так же беспомощны и нетрудоспособны, как «медицински слепые», и, конечно, так же нуждаются в лечении. Где же взять те миллионы несчастных случаев, которые позволили бы воспользоваться здоровой роговицей удаляемых при этом глаз?

Все эти причины охладили интерес врачей к пересадке роговицы: операция эта явно не обещала превратиться из интересного эксперимента в повседневное оружие рядового врача-окулиста в борьбе со слепотой от бельм.

Охладел к этой операции и В.П. Филатов, тогда молодой врач. Еще студентом он твердо решил посвятить себя глазным болезням и, по собственному своему выражению, «мечтал» освоить пересадку здоровой роговицы в глаза, ослепшие от бельм. Но операция эта представлялась тогда почти неосуществимой, и В.П. Филатов занялся другими проблемами офтальмологии.

Так бы и пришла она в забвение, эта благодетельная операция, которую ожидало такое замечательное будущее. Однако тут неожиданно помогло то, что называется «счастливым несчастным случаем», из-за которого В.П. Филатов снова вернулся к оставленной было им мечте о пересадке роговицы.

У больного по фамилии Груша один глаз был слеп от бельма, а во втором глазу, пораженном другой болезнью, оставалась ничтожная крупица зрения (2–3 процента). Врач, лечивший больного Грушу, хотел оперировать этот второй — едва зрячий — глаз. Филатов настойчиво отговаривал врача от операции: ведь этот глаз, хотя и почти слепой, все-таки кое-что видел. Стоило ли рисковать единственным глазом? А вдруг операция будет неудачной? Тогда Груша станет слеп на оба глаза.

Врач не послушался совета Филатова. Он оперировал Грушу, оперировал неудачно, и тот потерял последние 2–3 процента зрения. Груша был тихий, мягкий человек. Как у многих слепых, у него выработалась покорность судьбе. Он не жаловался, не упрекал врача. Но отчаяние его было так велико, что В.П. Филатов не мог остаться пассивным созерцателем.

Глаз, только что ослепший после операции, было уже невозможно лечить: тут все было кончено. Но ведь второй-то глаз Груши был с бельмом! И В.П. Филатов решил попытаться сделать на этом бельмастом глазу пересадку роговицы. Терять Груше было уже нечего, а в случае удачи он мог получить целый зримый глазом мир! И ведь было же несколько удачных случаев у врачей, применявших эту операцию (Цирм, Эльшниг)!

С волнением брался В.П. Филатов за тот трепан Гиппеля, который был категорически осужден всеми окулистами. С неостывшим волнением рассказывал он об этом случае много лет спустя. Отголосок этого волнения ощущается и в последней его книге «Мои пути в науке» (1955), где он пишет:

«Первый же случай выполнения мною пересадки роговицы при помощи инструмента Гиппеля оказался полным драматизма. На единственном глазу больного (другой был слеп) во время операции был ранен хрусталик, и вслед за его удалением произошло выпадение стекловидного тела. Уложить трансплантат в отверстие было очень трудно. Правда, это мне удалось, и результат получился хороший, но сколько переживаний было и у больного и у меня».

Результат в самом деле получился хороший. Слепой Груша прозрел и сохранил зрение до самой смерти. А операция, сделанная Филатовым, оказалась счастьем не для одного только Груши, но и для всех слепых с бельмами, для всего человечества: этот случай снова пробудил у Филатова — а за ним и у других — угаснувший было интерес к пересадке роговицы.

В.П. Филатов ввел в операцию пересадки роговицы несколько новых моментов. Все они на первый взгляд просты, как колумбово яйцо. Кажется даже удивительным, почему они не были придуманы гораздо раньше, за два-три века до Филатова. Впрочем, столь же простыми кажутся многие гениальные открытия.

Прежде всего, В.П. Филатов предложил для операции новый трепан, придуманный им совместно с конструктором А.П. Марцинковским. Этот трепан сделал операцию неизмеримо более легкой, уже не требующей, как прежде, виртуозной техники. С этим трепаном пересадка роговицы стала доступна любому рядовому окулисту.

Далее, В.П. Филатов предложил применять для пересадки роговицу, взятую от трупов. Этим устранялась трудность, казавшаяся неодолимой, — материал перестал быть дефицитным. В то же время введение такой роговицы решало вопрос не только количественно, но, как потом оказалось, и качественно.

Роговицу трупов пробовали применять и до Филатова французский окулист Мажито, немец Фукс, русские Шимановский, Комарович, Савельев. Однако успеха они не добились: пересаженная роговица в дальнейшем мутнела. Был, однако, такой случай: Мажито как-то собирался пересадить в бельмастый глаз трупную роговицу, но операция в этот день не могла состояться.

Глаз, роговицей которого Мажито хотел воспользоваться, пришлось сохранять в течение 8 суток в холоде. Операция на этот раз удалась особенно хорошо. Это обстоятельство заинтересовало Филатова. Что было, думал Филатов, на этот раз в операции такого, чего не было в прежних случаях пересадки роговицы, произведенных ранее? Только одно: многодневное сохранение пересадочного материала в холоде. В.П. Филатов предположил: не вырабатываются ли в трупной роговице под влиянием холода особые свойства, какими она не обладает без этого?

Филатов стал применять для пересадок роговицу глаз, сохраненную несколько дней в холоде. Результат оказался отличным.

Наблюдая в ряде случаев, как пересаженная трупная роговица просветляет и близлежащие участки бельма, В.П. Филатов стал пользоваться ею также в тех случаях, когда бельмо еще не совсем созрело, когда оно еще только образовывалось. Этим путем он не только лечил уже имеющиеся бельма, но предупреждал их образование.

До 1955 года, то есть за 20 лет, академиком Филатовым и его сотрудниками было произведено свыше 3500 операций пересадки роговицы. Более тысячи из них осуществил сам Филатов.

Все это я, конечно, узнала позднее — услыхала от врачей, прочитала. Но людей — прозревших слепых — впервые увидела в тот день на третьем этаже.

Спускаясь по лестнице в наше отделение, я вдруг обнаруживаю, что в моей руке лежит холодный комок, словно я захватила горсть снега, чтобы запустить в кого-то снежком, но забыла это сделать. Смотрю — это лапа Сашка!

— Откуда ты взялся?

— Да я же с вами был. Там.

— Ага… А вы не заметили?

Я и вправду не заметила. Мне было не до того.

Сашок очень взволнован. Он тащит меня за собой в умывалку. Там он нагибает к себе мою голову, словно верхушку дерева, с которого хочет сорвать яблоко или сливу, и говорит мне в самое ухо:

— Бабушка! Пожалуйста, послушай…

Я не удивляюсь ни «бабушке», ни тому, что Сашок вдруг говорит мне «ты». Я сама очень взволнована.

— Бабушка! Когда Филатов сделает мне операцию, я тоже буду видеть? Как те — наверху? Да?

Александра Бруштейн — Свет моих очей.

99 Пожалуйста дождитесь своей очереди, идёт подготовка вашей ссылки для скачивания.

Скачивание начинается. Если скачивание не началось автоматически, пожалуйста нажмите на эту ссылку.

Описание книги «Свет моих очей. «

Описание и краткое содержание «Свет моих очей. » читать бесплатно онлайн.

Александра Яковлевна Бруштейн

Труден конец человеческого пути. И всего тяжелее — последние, вечерние версты!

Ноги устали ходить-шагать. Знобко от надвигающейся ночной прохлады. Неуютно, одиноко. И всего тяжелее — темно.

Вот тут и зажигаются они, вечерние огни. Иные светят из прошлого, — их зажигает память. Другие приветно горят из вчерашнего. Есть такие, что сверкают совсем рядом — из нынешнего. Но самые дорогие те, что угадываются в завтрашнем!

Вечерние огни снимают усталость, прогоняют холод, темноту, неуют. Потому что за ними — люди!

Двадцать лет назад (1940 г.)

Час ранний, но в палате уже совсем светло. Солнце заглядывает в окно. Лучи его движутся по стенам, словно шарящие, нащупывающие пальцы слепых.

В нескольких шагах от меня спит девочка Галя. Ей три года. Анна Ивановна, ее мать, — еще молодая (Галя — первый ребенок). Анна Ивановна не спит. Когда бы я ни проснулась, я вижу ее сидящей на кровати рядом со спящей Галей. Сидит Анна Ивановна все в одной позе — охватив руками колени, все с тем же выражением в глазах.

Сейчас, заметив, что я не сплю, Анна Ивановна показывает мне на Галю: девочка, еще не проснувшись, ощутила тепло от заигравшего солнечного зайчика и бессознательно шевелит плечиками, славно подставляет их лучу.

— Мама… — бормочет Галя спросонья. — Ты тут?

— Еще ночь, мама? Темно?

Мать беспомощно смотрит на солнце, все щедрее заливающее нашу палату.

— Темно… — говорит она. — Темно… Ночь…

Гале темно в это ясное утро. Ей всегда будет темно, как ночью. Два месяца назад веселая здоровая девочка нечаянно опрокинула на себя чайник с кипятком. Зрение к ней никогда не вернется.

Отец Гали, железнодорожный техник, человек с больным сердцем, не вынес этого несчастья: его похоронили неделю спустя. Товарищи его, железнодорожники, вспомнили: говорят, в Одессе академик Филатов возвращает слепым зрение. Они снарядили Анну Ивановну с Галей в Одессу. До такой степени смутно было представление самой Анны Ивановны и окружающих о существе открытий Филатова, что она приехала в Одессу, в Офтальмологический институт, с твердым предложением: пусть вынут один из ее здоровых, зрячих глаз и «перешьют» его Гале… «Ну, будем обе кривые». С горем услыхала Анна Ивановна, что таких операций ни академик Филатов, ни другой кто в мире не делает. Слепота Гали — сказали ей — при сегодняшнем состоянии медицинской науки не поддается никакому лечению.

Другие публикации:  Глаукома операция наркоз

Сегодня Анна Ивановна с Галей уезжают из Одессы. Домой. Ни с чем.

Между тем Галя, лежа в кровати, подставляет солнечному лучу сонное личико в спутанных кудрях.

— Ночь, мама? — спрашивает она снова. — Опять лампа спортилась? И у соседей тоже спортилась?

— И у соседей тоже…

— А почему тепло, мама? Печка топится?

— Печка, да… Печка топится.

Галя вдруг пугается.

— А чайник? Чайник на печке? Убери, мама!

— Нету чайника. Убрала я его, доню, тот чайник несчастный.

— Совсем выбрось! На помойку! — волнуется Галя.

Несколько минут мы молчим.

— Расскажите еще раз… — просит Анна Ивановна. — Про того слепого расскажите!

— Про Николая Островского?

— Нет. Островский — тоже замечательно. Но ведь он ослеп, когда уже взрослым был. А вы про того академика расскажите!

Рассказываю — в который раз за эти дни! — о замечательном советском математике, академике Л.С. Понтрягине. Он ослеп в детстве так же, как и Галя, при сходных обстоятельствах. Но слепота не помешала ему стать виднейшим ученым с мировым именем. Конечно, в основе этого лежат гениальные способности, такие даются лишь одному человеку из многих миллионов. Однако не мало, вероятно, помогла в жизни Л. С. Понтрягина его удивительная мать с ее ежедневным, ежечасным самоотвержением.

— И вы их сами видели? Своими глазами?

Да, я видела их сама в крымском санатории «Батилиман». Каждый день и по нескольку раз в день встречала я эту неразлучную пару — сына с матерью.

Анна Ивановна слушает меня с жадностью. В ее положении такие рассказы — кислород, помогающий дышать в несчастье. Если Л.С. Понтрягину слепота не помешала подняться на такие высоты, то, может быть, и Галя сможет чему-нибудь научиться, занять хотя бы самое скромное рабочее место в жизни. И если мать Л.С. Понтрягина стала для сына другом и помощником, то, может быть, это удастся и ей, Анне Ивановне?

Тем временем встала и подошла к нам другая наша соседка по палате — Соня Герчик.

— А что вы думаете? — говорит Соня. — Если кто слепой, так ему уже и жизни нету? Ложись и помирай, да? Ну, так посмотрите на меня. Хорошенечко смотрите, — не стесняйтесь, я же вас не вижу.

Смотреть на Соню горестно. Она молодая, но такая безобразная, что даже удивительно! Все у нее четырехугольное: голова, фигура, лицо, нос. Рот и то какой-то квадратный.

— Насмотрелись? — спрашивает Соня с горьким юмором. — И бельма мои разглядели? На обоих глазах, на обоих! Я с пяти лет слепая. Прямо я вам скажу, я такая несчастная, аж просто от людей стыдно… Ну и что? Плачу я, жаловаюсь я? Борони боже. Я работаю. В аптеке, да. И зарабатываю, и люди меня уважают… Пристали ко мне товарищи: «Поезжай, Соня, до того Филатова! Поезжай да поезжай!» Вот и съездила… — добавляет Соня с неожиданной горечью. — Вот именно можно сказать: съездила, сукина дочь!

— Не помог вам Филатов?

— Он может помочь, только если может. А если не может, так уж не может. Такие бельма, как у меня, он не может… Но я не жаловаюсь, борони боже! Покаталась на поезде — и годи! Теперь вернусь до своей аптеки, опять буду работать… Я все это к тому говорю, чтобы вы слыхали, как вас? Анна Ивановна: Вы меня слышите?

— У вас, конечно, сердце рвется через Галочку вашу. Ничего, подрастет, научится чего-нибудь делать и будет человеком. Будет человеком, попомните мое слово. Где ты тут, Галочка? Дай ручку тете Соне!

И Галочка, — она обычно жмется к матери и неохотно идет к чужим, — доверчиво протягивает ручонки к Соне.

— Соня, а куда мы с тобой пойдем? Темно ведь…

— Ничего. Я привыкла, чтобы темно. Я оринтироваюсь… — успокаивает девочку Соня. — Мыться пойдем! Ушки вымоем, и шейку, и ножки, и побрызгаемся немножко, да, Галочка?

Ловко и свободно двигаясь, как привычно слепая, Соня уносит Галочку в умывальную комнату. Анна Ивановна неотступно идет за ними.

Я тоже выхожу из палаты. За дверью — неожиданное видение: мальчик Сашок шествует по коридору на руках! Иногда он еще и перекувыркивается через голову. Сашок еще недавно был акробатом, выступал в цирковом ансамбле вместе с отцом и матерью. Глядя на полную свободу его движений, не сразу веришь, что этот шестилетний мальчик совершенно слеп. Это понимаешь лишь при взгляде на его глаза, затянутые бельмами. Здесь, в Офтальмологическом институте имени академика В.П. Филатова (кратко все говорят: «здесь, у Филатова»), видишь очень много таких глаз и поражаешься многообразию этих бельм. Бывают бельма серые, как тучи, плотно облегающие небо. Другие как слезы, переполняющие глаз, — такие бельма-слезы кажутся иногда более крупными, чем глазная орбита, словно эти глаза вот-вот выльются слезой из своей слишком тесной глазницы! Бывают и такие, которые врачи называют «грубыми бельмами», иногда они воспаленно-красные. У Сашка глаза затянуты голубоватыми бельмами цвета малокровного осеннего неба. Сашок ослеп недавно, после перенесенной им скарлатины, но необыкновенно быстро приспособился к слепоте. Он и не ходит «по-слепому» — проткнув вперед руки и опасливо возя ногами по полу. Он ступает решительно, твердо, всей ступней, как зрячий. Возможно, в этом сказываются навыки акробата, привыкшего приноравливаться к ритму и темпу работы партнера, к музыке, к малейшим колебаниям равновесия. Когда Сашка опрашивают, почему он ходит не как все люди — не на ногах, а на руках, — он коротко отвечает:

А однажды объяснил подробнее:

— Нога — она что? Па! Глупая… И ходит, как дура, ничего не разбирает. А рука всякую щепочку видит, всякую ямку на полу!

Узнает Сашок людей безошибочно — по голосу, походке, по каким-то неуловимым деталям. Вот сейчас, подойдя ко мне, он быстро нащупывает кольцо на моей руке, — это, видимо, составляет мой опознавательный знак.

— Вы умываться? Я вас провожу.

Взяв меня за руку, он уверенно ведет меня, как слепую, в умывалку. Сашок часто держит себя с людьми так, будто не он слепой, а они. Словно сами, без его помощи, зрячие ничего вокруг не видят. Например, послюнит клочок газеты, налепит себе на глаз и объясняет мне, как если бы и я была слепая и ничего не видела:

Свет моих очей

Фото: «Новая газета»

На базаре в Николаеве было на что посмотреть. Зеленые, желтые, красные болгарские перцы, малиновые помидоры, горы полосатых арбузов, лиловый лук возами и изумрудные огурцы, куры крапчатые, белые, золотисто-коричневые и расфуфыренные в пестрое индюки. Серебристо-голубая рыба, фиолетовые баклажаны, розовые поросята, рубиновое домашнее вино, в котором матово преломлялся и выходил слегка под углом опьяненный луч солнца.

В центре рыночной площади гигантский дощатый цилиндр с изображением двух нездешней диковинности существ в серебряных доспехах и шлемах, несущихся вихрем друг за другом, и афиша: «Мотогонки по вертикальной стене! Выступают братья Петр и Нина Салашные!» На столбах, растягивающих мотоциклетную «бочку», объявления про нас: «Юношеский чемпионат Украины по мужскому поло».

Мы, ватерполисты сборной Киева, бродим по базару, радуясь возвышающей нас глупости, напечатанной в афише, рассматривая торговок и нищих, определяя на набитый послевоенный глазок, кто действительно инвалид, а кто придуривается, и вдруг видим пару слепых.

Они брели среди всего этого зримого великолепия в полной темноте. Их приговорка отличалась от песен и речовок, которыми пользовались многочисленные просители милостыни, отсутствием жалостливой истории собственной несчастной жизни. Она была проста и тревожна: «Человек судьбы не знает, и каждый может быть без глаз».

Из всех военных инвалидов самыми пугающими своей судьбой доживания были потерявшие все конечности и слепые.

«Самовары» на улицах не появлялись. Благодарное за подвиг и страшные увечья во здравие его государство прятало этих инвалидов в приютах, и обитали они на дне детских душ кошмаром беспомощности. Каждый понимал, что в мирной жизни такое несчастье почти нереально. Но слепота… Она была возможной. И тогда, и потом. Этот страх мы носим всю жизнь. Я ношу.

Раздвоенные указательный и средний пальцы, поднятые вверх, означают победу (victory). Опустите их горизонтально, и вы получите самый страшный знак угрозы послевоенных лет. Это был символ беды. Имя знаменитого офтальмолога Филатова мы слышали с детства. Какой он доктор, мы не знали, но понимали, что всех он не спасет, потому что каждый видывал в своем дворе слепых певцов, сидящих на футляре от трофейного аккордеона с шапкой у ног и бормочущих неловким протяжным речитативом: «Фугасной БомбойВесомВПятьсотКилограмм РазбомбилоДотИМеняТяжело Контузило. Голуби — что ж — вы — не летите — что ж — вы — не подниметесь — у — высь — голуби — что ж — вы — улетели — что ж — вы — приподнялися — у — высь — голуби…»

В том времени было много более важного, чем скорый говорок двух слепых на базаре. Однако таинственная связь между глазами и водным поло, не прочитанная тогда в Николаеве, отложилась в зашитом временем кармане сознания. И лишь спустя сорок лет, когда я недвижно лежал на спине в тринадцатом глазном отделении пятнадцатой московской больницы после моего безрассудного возвращения (для забавы) в водное поло, мозг от скуки выкатил мне: «Человек судьбы не знает…»

Что за мучительное было бы существование. Ожидание радости — без радости ожидания. Потери и расставания утратили бы боль, осталось бы предвкушение боли — мучительный, лишенный избавления и потому бессмысленный суррогат чувства. Да и сама жизнь стала бы ожиданием смерти.

Не люблю я чужие предсказания, пророчества и прогнозы. Во-первых, они врут. Во-вторых, иногда говорят правду. Совпадения вызывают безотчетное, а потому опасное желание, следовать пути, указанному кем-то случайным и совершенно безучастным к твоей судьбе. Опять выплыло это слово.

«Следуй избранному, но не определенному. Не жди конца света. Он уже наступил, и если ты его не заметил — значит, это твое время. Ты хочешь результата — он придет сам. И он — ничто. После него — ничего. Он не принадлежит тебе. Твой удел и счастье — процесс. Действие. Путь. Пройди и узнай сам. Предсказание крадет у тебя дорогу, рассветы над озером, случайную птицу, поющую не тебе, встречу, любовь… Ты будешь ждать женщину в желтом берете и пропустишь простоволосых. Летай, не зная судьбы…»

Хотелось бы следовать словам, нацарапанным воздухоплавателем и философом Винсентом Шереметом на глиняном плато Устюрт после дождя фитилем сгоревшей свечи, чтобы и незрячий, случайно забредший туда, мог это прочесть. Его книга «Плавания» содержала и другие соображения, но была засыпана песчаной бурей в феврале тридцать девятого года.

«Примета — не знак, не предсказание, не прогноз, а часть событий, заброшенная по времени вперед. Поэтому заметишь ее или пропустишь — все равно: целое произойдет».

Желающий может приготовиться, мы с Винсентом не против этого.

Слепые нищие и водное поло имели связь, но я ее, к счастью, не распознал. Впрочем, это не имеет значения: все равно пришел бы в бассейн с прекрасным в прошлом ватерполистом Андреем Верещагиным, стал бы в ворота, получил бы тяжелым, мокрым мячом по голове и после удара стал бы обретать темноту (от носа к центру) в правом глазу.

Спасибо, Лялечка!

В то время, когда я бродил по николаевскому базару, плавал и играл в ватерполо, Ляля (впоследствии Елена Олимпиевна) Саксонова училась в Третьем медицинском институте в Москве.

Мама Елены Олимпиевны — Елена Минаевна — офтальмолог Божьей милостью, хирург, каких мало, отвоевавшая со скальпелем войну, забрала документы дочери, поступившей на физический факультет университета, и отнесла их в Третий медицинский институт.

— После трех месяцев в мединституте я поняла, что мама поступила правильно. Она прожила непростую жизнь и выстояла, как мне кажется, благодаря своей профессии. Что в полной мере относится и ко мне.

Мера Елены Олимпиевны действительно была полной: погиб Алеша, ее единственный сын, которому было девятнадцать лет, а через десять дней Саксонова оперировала свою приятельницу, врача из Института Гельмгольца, где они работали.

— Я ее всячески отговаривала, пытаясь объяснить, что не знаю, смогу ли вообще жить, предлагала других хирургов, но она была непреклонна. «У меня один глаз, — говорила она, — если у тебя не получится, я буду знать, что это не могло получиться».

Кажется, никогда Саксонова не работала так медленно и неуверенно, но глаз спасла. После этого случая пришло понимание, что жизнь продолжается и что если (в любой ситуации!) можно помочь кому-то, то не сделать этого нельзя.

Это говорю не я, хотя присоединяюсь. Говорит Юрий Евгеньевич Фоминых, танкист, артиллерист, программист.

— И по Чехову, добавить, муж собственной жены.

Они жили вдвоем на старой, довоенной еще даче в Валентиновке. Каждое утро Юрий Евгеньевич запрягал свою «Волгу» и вез Елену Олимпиевну на работу в пятнадцатую больницу. А вечером забирал. Порой (почти всегда) Елена Олимпиевна задерживалась, потому что, кроме своих больных, она смотрела чужих, помогала коллегам, исправляла ошибки врачей из других больниц и институтов с громкой славой и советовала, как поступать ученикам в сложных случаях.

— Я думаю, что большую роль в моем профессиональном становлении сыграл и папа, который терпеливо выносил все тяготы жизни с мамой, как теперь Юра выносит со мной.

Тяготы — это мы, не дававшие покоя своими реальными и мнимыми страхами, требованиями немедленной помощи и расширявшие круг участия Елены Олимпиевны в жизни друзей и родных.

Я сам из этого круга.

Когда-то Булат Шалвович позвонил Саксоновой и сказал: «Елена Олимпиевна, вы меня не знаете. Это Окуджава»…

…Саксонова прямо задохнулась у телефона от веселого возмущения: «Вы меня не знаете, это Окуджава. Каково. »

Булат Шалвович когда-то в случайном разговоре назвал мне имя Саксоновой — этот пароль надежды. Потом я — другим. Она никому не отказала в участии.

— Ничем не отличается стремление помочь и самому выдающемуся человеку, перед талантом которого преклоняешься, и самому бедному, самому несчастному. В человеческом плане мне, безусловно, интересней общаться с Окуджавой, Еленой Георгиевной Боннэр, Ахмадулиной, Гердтом, Саробьяновым, Сережей Ковалевым, с которым мы учились, но в профессиональном никаких различий нет. Более того, чем несчастней, чем безнадежней и неустроенней больной, тем более душевно он тебя занимает. Я перестаю существовать, если у меня есть пациент, которому я не могу помочь так, как хотелось бы. Абсолютно независимо от того, кто он и что.

Другие публикации:  Если растет пингвекула

— Но ведь нельзя участвовать сердцем в судьбе каждого больного.

В прекрасных темных глазах собирается электричество, и я понимаю, почему Юрий Евгеньевич со свояком, ракетостроителем Володей Филипповым, посадили шестьдесят заборных досок на болты и гайки.

Когда напряжение в нашей любимой Елене Олимпиевне повышается и атмосфера наполняется озоном, они берут гаечные ключи и затягивают (или отпускают) весь заборный крепеж. Недолго. Потому что это все-таки игра, дань уважения «ортодоксальному» характеру, который уже накрыл стол, поставил самодельную капусту из погреба, отварил картошку и выставил (ах, да что там, сам пивал) клюковку. И первый тост всегда один и тот же:

Пытаясь подлизаться, я льстивым голосом говорю чистую правду:

— Вы, Елена Олимпиевна, и в гневе необыкновенно хороши.

— Лучший комплимент я получила в Институте Гельмгольца, когда оперировала первого мужчину (я работала в женском отделении прежде), слесаря с московского механического завода Валентина Федоровича Гусарова. Утром открыла ему глаза после операции. Показываю растопыренную руку. Спрашиваю: «Сколько пальцев?» А он говорит: «Какие пальцы, я все ваши морщины вижу».

Судьба (несмотря на то, что я ее не знаю) обошлась со мной счастливо — сохранив глаз и одарив близкими людьми.

Сначала я перестал видеть умеренных демократов, правых центристов, поскольку темнота двигалась от носа к середине в правом глазу. Потеря эта сопровождалась «дискотекой» — разноцветными сполохами, имитирующими радость. Когда из поля зрения выпало и «Яблоко», я пошел к врачу.

Врач был приверженцем истинных ценностей, мир чистогана не испортил его. Он не стал хуже. То есть за деньги он лечил не лучше, чем раньше бесплатно. Он выписал лекарство, потом поставил диагноз и велел обратиться к специалистам. Я было оценил шутку, подумав, что попал к урологу, однако на двери с внешней стороны было написано «окулист», и я понял, что корень ответа в множественном числе и мне надлежит отправиться туда, где специалистов много.

В лифте уважаемого лечебного учреждения я встретил старушку с двумя залепленными марлевыми салфетками глазами.

— На каком этаже телевизор? — строго спросила послеоперационная бабушка. Она ехала слушать сериал. На лестнице курили (вопреки запретам и здравому смыслу) одноглазые Нельсоны и Кутузовы, обсуждая детали пересадок хрусталиков и роговиц.

Жизнь продолжалась, внушая здоровый пессимизм. Я смело заступил на лечение и скоро обнаружил, что каждое обследование организма рождало новую версию течения болезни и борьбы с ней. Я склонялся к тому, чтобы после лечения кой-какое зрение все-таки сохранилось, и силой обаяния склонял на свою сторону отдельных врачей.

— Барокамера вам поможет! — сказал один из них. — Вы выдерживаете давление?

— Вообще-то я предпочитаю как-то уворачиваться.

— А почему ваш правый глаз такой авангардный?

— Нет-нет. Он действительно цвета воспринимает холодновато, как у Эль Греко или Сезанна, зато левый — чистый Рембрандт, а картинка вообще близка к реалистической.

— Я к тому, что он выдвинут вперед относительно другого. Может, его что-то выдавливает. Марш на рентген головы!

Снимок меня разочаровал не сходством с рисунком на трансформаторной будке, а тем, что в черепной коробке ничего не было. Даже надписи: «Не влезай — убьет!»

— Должно же что-то быть, — сказал другой врач, тактичный и добрый, и с третьим, еще более милым и заботливым, мы отправились на ядерно-магнитный резонанс.

Огромное это сооружение сильно смахивало на сказочную русскую печь, сработанную американскими Left-handers. Очаровательная баба-яга в белом до святости халате положила меня на лопату и сунула в зев, велев не шевелиться. В узкой полированной трубе было темно и страшно грохотало.

— Ну, — сказала баба-яга, — достав меня из печки, румяного, как пирог, — вот ваш мозг, — и протянула мне большую плоскую пленку.

— Значит, все-таки мозг есть.

— Но в каком он виде?!

Вид был действительно странный. Гастрономический. Точнее, из бывшего Елисеевского, когда ветчину или ту, бывшую языковую, нарезали на колбасной гильотине на пластинки равной толщины. На пленке их было двадцать, и выглядели они как настоящие.

Добрые врачи, удостоверившись, что голова хоть чем-то наполнена, направили меня к невропатологу — профессору Вейну. Я чувствовал себя уверенно, держа под мышкой снимок с нарезкой. С пустой головой тревожить Александра Моисеевича было бы бестактно. На голову накинули клеммы с проводами и стали изучать.

— Все вполне заурядно, — похвалил меня профессор, и мы стали говорить об иконографии Бориса Леонидовича Пастернака.

Утром, проснувшись в палате, я обнаружил, что положение демократов в правом глазу ухудшилось. Руководство «ДемРоссии» было уже в полной тьме. А когда после экспериментального (в поисках диагноза) погружения в барокамеру темное поле накрыло и левый их фланг, я понял, что надо ехать с авангардным глазом в Институт нейрохирургии, руководимый великим современным хирургом Александром Николаевичем Коноваловым.

Доктор Серова была приветлива и профессиональна. Посмотрев снимки и бумажки, она простеньким прибором заглянула в зрачок и сказала:

— У меня для вас две новости. Хорошая и не очень.

Зная, чем кончаются подобные анекдоты, я попросил начать с хорошей.

— Опухоли у вас нет. А вот с сетчаткой, похоже, что-то неладное. Хорошо, если бы вы показались… — Наталья Константиновна сделала паузу, перебирая в голове имена.

В моей голове сидело одно имя, названное когда-то про запас Булатом Окуджавой.

— Саксоновой, — произнесли мы одновременно.

— Я с ней не знакома. Позвоните. Но я слышала, что к ней можно приехать и так. Она никому не отказывает.

На непримиримой к комфорту «Ниве» я вернулся на свою больничную койку и лег на спину. С закрытыми глазами я не видел, как и все здоровые люди, но думал не хуже. Надо найти Саксонову.

В семь часов утра у своего койко-места в наглухо закрытом и охраняемом неприступной охраной лечебном заведении я обнаружил сидящую на корточках Наташу Геворкян.

— Как ты сюда попала в такую рань?

— Тсс! Люди спят. Елена Олимпиевна Саксонова ждет тебя в пятнадцатой больнице через два часа, — сказала шепотом Геворкян и растворилась как видение.

Причитание

В хаосе, во мраке беспросветном: в томительном ожидании социального приговора по судебной ошибке (скорее бы!); в новом счете на деньги, а не на дивные минуты общения; в быстрой смене кошмаров и верований; во всеобщей терпимости к политическим героям и просто негодяям, в карнавале жадности, корысти, нуворишества, в ярмарочном вертепе, где Петрушка весело и отважно сбрасывает с себя назначенных наездников, чтоб, обретя волю в свободном выборе, отыскать, под чье седло поточнее подставить спину, — где ты? Где теплая рука, открытая для пожатия и крепкая от самостоятельной работы?

Переберем жизнь и вспомним, много ли этих рук сохранилось в текущем ровно времени. Пожмите эти руки, а лучше не выпускайте, пока не поздно. А если выпустите, то для того, чтобы руки эти взяли ручку, скальпель, плуг, кисть или добрый стакан…

Один человек, один. Сам. Но все же ему требуется круг близких и далеких, родных и незнакомых, думающих не так, как он, но понимающих его речь. Впрочем, все деления условны, кроме грубых пар: человек — нелюдь, талантлив — бездарен, помидор — не помидор.

Продолжение процесса

Темноволосая женщина в зеленой операционной робе строго посмотрела на меня и сказала молодому мужчине с приветливым лицом, тоже в хирургической одежде:

— Как тебе нравится, Витя? Я сказала, чтобы он был до девяти, а он явился чуть не в десять. Идемте в смотровую!

Пятнадцатую больницу я знаю со дня основания. (Ее организовывал и ставил на ноги мой товарищ Володя Мудрак, о котором по-доброму помнят до сих пор.) Однако не предполагал быть ее пациентом.

«Человек судьбы не знает. »

Луч офтальмоскопа раздражал и резал глаз. Будущее было неопределенно. Но неожиданное спокойствие и абсолютное доверие поселились во мне с первым прикосновением Елены Олимпиевны.

— В правом глазу больше близорукости? То-то я смотрю, он у вас чуть крупнее… Витюш, посмотри, это можно было не заметить?

Виктор Ильницкий, доктор медицины и ученик Саксоновой, надел офтальмоскоп.

— Тут нет вариантов: разрыв и отслойка сетчатки.

— Значит так, дорогой мой, у вас есть два выхода: не делать операцию — раз, тогда сегодня к вечеру или завтра-послезавтра вы лишитесь глаза. И второй… Майка есть с собой? Пошли. А вы, бабулечка, идите пока в палату. Я обязательно вас посмотрю.

Какая будничность в решительных поступках. Незачем долго готовиться к тому, что составляет собственно жизнь. Как легко и радостно плелся я за Саксоновой и Ильницким в операционную.

«Надо бы воздержаться и не давать им советов во время операции. Впрочем, наркоз будет общим», — думал я, бодря себя. Но ошибся.

Меня положили на стол, даже не привязав голову, сделали местную анестезию и вставили какое-то кольцо-расширитель, чтоб не моргал. Я видел всех. Иногда фигуры хирургов искажались и плыли, становились нерезкими и удалялись, как в плохо юстированном широкоугольном объективе, потом следовал наезд на руки, тоже, впрочем, не резкий.

— Вы поосторожней с ножницами — глаз все-таки! — не удержался я от рекомендации.

— Смотри, все еще живой, — засмеялись хирурги.

…Я лежал на кровати на спине, не шевелясь, с залепленными повязками глазами (глаза — парный орган) и думал: это опыт. Без него можно обойтись (и лучше бы). Но если все кончится благополучно, это приключение можно рассматривать как удачу нового проживания. Если сетчатка не приляжет, надо готовиться к иной жизни. Ожидание неприятностей опаснее их самих. Я слышу. Я уже много видел в стереоизображении. Анохин летал с одним глазом. А если вдруг второй? Надо научиться печатать десятипальцевым методом. Придумать выставку слепых фотографий. Сажаешь человека на стул. Аппарат наведен. Свет поставлен. Разговариваешь с ним, ловишь по голосу состояние и щелкаешь. А как отбирать? Можно не отбирать. Один кадр…

— Давайте-ка посмотрим. — Это Ильницкий пришел проверить, как лежит каучуковый баллон, заведенный за глазное яблоко.

— Не очень. Пойдем поставим еще один…

С двумя баллонами в глазу я прожил долгую и счастливую жизнь полузрячего человека в тринадцатом глазном отделении московской городской больницы №15. Жизнь равных перед болезнью людей разных возрастов и занятий, объединенных удачей попасть в руки прекрасных врачей. Я стоял в очереди на перевязку, поглядывая по-птичьи одним (когда со здорового сняли повязку) глазом на руки сестричек, ловких и уверенных, сидел в лазерной, где вместе с Саксоновой с недвижимой виртуозностью снайперов «пришивали» сетчатку недавняя ученица Елены Олимпиевны, а теперь блестящий врач — суровая Надя Гурьева и приветливая Оля Крупчатникова, робел перед академиком Нестеровым, который привел Саксонову в пятнадцатую, и коротал время в вечерних беседах с моей любимой заведующей отделением Аллой Ивановной Олейник, обладающей не только прекрасными руками хирурга, замечательным сыном и талантливым реаниматологом Никитой, но и редким даром любить больных и врачей…

— Вы знаете, они какие-то уроды! — с восторгом говорил мне главный врач Олег Михайлович Филатов (чьим именем сегодня названа 15-я больница) об, увы, уходящем (дай бог ошибиться) типе докторов, к которым принадлежат Саксонова и те, с кем она работала. — В наших условиях так отдавать себя больным…

Повязку сняли не так, как в старом фильме, где герою долго разбинтовывали голову, а потом он смутно увидел очертания Кремля (там, видимо, тоже была отслойка). Просто отлепили марлю, и Саксонова сказала: «Смотри!» Я открыл глаза и увидел Елену Олимпиевну в стереоизображении.

— Пошли проверим зрение.

В кабинете стояли Алла Ивановна Олейник, Ильницкий и любимая ученица Лялечки Надежда Гурьева.

Саксонова посадила меня перед таблицей, закрыла левый глаз и строго сказала:

— Н, К, И, Б, М, И, Ы, Б…

Я оглянулся на них. Кто молодец? Они улыбались. Елена Олимпиевна нагнулась и поцеловала в макушку.

Я вышел и подумал: «Свет моих очей — по отношению к ней не метафора».

P.S. Прошло много времени. Я по-прежнему заезжал в «пятнашку» похвастаться правым глазом, который, впрочем, с годами стал проявлять самостоятельность. Елены Олимпиевны уже не было. Она работала до последнего своего дня, и ушла, посоветовав мне сохранять верность лучшему в Москве офтальмологическому отделению. Тем более что туда пришел хирург с золотыми руками — Александр Герасимович Югай.

А я, поддавшись уговорам друзей, сделал плановую операцию в Нью-Йорке, в знаменитом госпитале у знаменитого врача. Глупость с возрастом не проходит. Историей этой операции я не буду вас утомлять. Сделал и сделал. Только искусственный американский хрусталик спустя четыре года (не срок!) вывалился внутрь глаза, и он перестал видеть.

Алла Ивановна Олейник, к которой я приехал наутро в панике, сказала:

— Потерпите до утра. Александр Герасимович в отпуске под Москвой. Я думаю, он приедет и поможет вам.

Югай не спросил, есть ли у меня майка. Он повел меня в операционную и сделал сложнейшую и очень тонкую операцию пришивания хрусталика, не упрекнув ни меня, ни заокеанского профессора. Спустя две недели после того, как лицо стало узнаваемо, он пригласил меня в смотровую. Сначала глаз посмотрела Алла Ивановна, потом Надежда ВалентиновнаГурьева, потом к аппарату сел Югай. Он долго молча изучал свою работу, потом слегка хлопнул по столу и сказал:

— Стал по центру! Молодец!

Наверное, это восклицание относилось к хрусталику.

Действительно, молодец. Сам стал, как вы понимаете.