АС пушкин пир во время чумы краткое содержание

Содержание:

Очень краткое содержание произведения А.С. Пушкина «Пир во время чумы»

Экономь время и не смотри рекламу со Знаниями Плюс

Экономь время и не смотри рекламу со Знаниями Плюс

Подключи Знания Плюс для доступа ко всем ответам. Быстро, без рекламы и перерывов!

Не упусти важного — подключи Знания Плюс, чтобы увидеть ответ прямо сейчас

Посмотри видео для доступа к ответу

О нет!
Просмотры ответов закончились

Подключи Знания Плюс для доступа ко всем ответам. Быстро, без рекламы и перерывов!

Не упусти важного — подключи Знания Плюс, чтобы увидеть ответ прямо сейчас

Краткое содержание Пушкин Пир во время чумы для читательского дневника

Проходит праздничная трапеза. За столом сидят люди и пируют. Один с них обращается к председателю и говорит об их друге Джексоне. Джексон ранее также сидел и пировал за этим столом, но теперь его стул пуст. Джексон умер. Было предложено почтить его память и выпить за его упокой. Но председатель имел свои взгляды на такие тосты, потому все выпили за Джексона в тишине.

Председатель этого веселья просит одну с женщин, имя ей Мэри, спеть песню её родной Шотландии. Женщина поёт унылую и гнусную песню. Она поёт о том, как её процветающий край стал пустошью в которой была владычицей лишь одна смерть. Героиня этой песни просит уйти любимого с поселения, чтобы он не заразился. И хочет чтобы он вернулся после того, как болезнь пройдёт. В худшем случае они встретятся на небесах.

Председатель благодарит за прекрасную песню и высказывает догадку, что та же чума кости здесь все живое, которая когда-то свирепствовала и в Шотландии. Мэри вспоминает как пела в хижине для родителей. В разговор этих двоих вмешивается Луиза с язвительными замечаниями по отношению к песне. Она говорит, что сейчас таких песен никто не поёт, потому как они давно не в моде. Луиза кричит, что лишь простушка может растрогать мужчин подобными песнями. Ей ненавистен цвет волос шотландских девушек. Председатель прерывает их спор и предлагает послушать стук приближающейся повозки. К ним все ближе подъезжает телега с трупами, которой правит негр. Луизе становится плохо от этого зрелища.

Председатель предлагает Мэри плеснуть воды в лицо Луизе, дабы привести её в чувства. Тем, что Луиза упала в обморок, она доказала свою слабость. Мэри пытается успокоить очнувшуюся Луизу, а та рассказывает о кошмаре. Находясь в обмороке, ей привиделся чернокожий демон, который пел заунывные песни и вёз множество трупов на телеге. Ей не понять: сон это или явь. Луизе разъясняют, что телега может ездить везде.

Чтобы прекратить споры и предотвратить женские обмороки, председатель просит одного мужчину спеть веселую заводную песню. Но мужчина поёт протяжный гимн чуме. В нем восхваляется величие свирепствующей чумы, которая даёт почувствовать человеку особое наслаждение. Пока председатель поет, к ним приходит священник. Он обвиняет их в кощунстве и говорит, что этот пир не должен тревожить тишину умерших. Он заклинает их страшной небесной карой прекратить пир и разойтись по домам. Но молодые люди высмеивают его.

Священник напоминает председателю вспомнить, как он бился над трупом матери недавно. Он зовёт его за собой, но Вальсингам остаётся и парирует слова священника. Все в восторге от его стойкости и смелых слов. Даже дух Матильды, его жены, не смог его увести оттуда. Кто-то говорит, что Вальсингам сошёл с ума. Священник уходит, а председатель остаётся. Вальсингам находится в глубокой задумчивости.

В рассказе показано как разные люди преодолевают горе и смотрят смерти в глаза. Одни пытаются забыться, другие молятся, а последние смело ждут своей участи. Когда смерть неумолимо близка необходимо смеяться и смело ожидать её, не робея — такая мораль данного рассказа.

Читать краткое содержание Пир во время чумы. Краткий пересказ. Для читательского дневника возьмите 5-6 предложений

«Пир во время Чумы» А.С. Пушкин 9 класс (Читательский дневник)

Пушкин Александр Сергеевич

«Пир во время чумы»

Для класса 9 класса

Трагедия была написана в 1830 году, в Болдинскую осень, впервые опубликована в 1832 году. В этом году в России была эпидемия чумы и холеры.

В период написания пьесы в России свирепствовала цензура, которой подвергался и сам Пушкин.

Действие происходит предположительно в Англии в XVII веке во время эпидемии чумы. Написать трагедию Пушкин решил после прочтения рассказа английского писателя «Чумной город».

В пользу версии, что действия происходят в Англии говорит тот факт, что в пьесе присутствует девушка из Шотландии. У власти в то время был король Карл II Стюарт, король Англии и Шотландии. В России был у власти царь Алексей Михайлович Романов

Председатель пира, Вальсингам, добрый, гордый схоронил мать и жену.

Мери, хорошо поёт грустные песни, задумчива, жалеет о прошлом, родом из Шотландии.

Луиза, страстная, с мужским сердцем, смелая.

Священник, взывает к совести пирующих, добрый, искренне верующий.

Группа молодых людей.

Чернокожий, перевозящий умерших.

Я не хотел бы быть похожим на главного героя Вальсингама, потому что он боится.

Группа молодых людей пирует на улице во время эпидемии чумы в городе. Это не конец, продолжение ниже.

Вальсингам они пытаются прикрыть свой страх перед смертью.

Во главе пирующих — председатель, недавно схоронивший жену и мать, умерших от чумы.

Среди них и две женщины, которые за весельем пытаются забыть свои неприятности и беды.

Они пируют, поют, веселятся а мимо них проезжает телега, полная умершими от чумы людьми.

Священник пытается пристыдить молодых людей, особенно председателя, напоминает ему о смерти его близких, зовёт его за собой.

Но председатель не идёт за священником, его друзья тоже.

Все произведения Пушкина, в том числе и «Пир во время чумы» талантливо написаны и интересны. «Маленькие трагедии», а именно «Пир во время чумы» — короткое, но очень содержательное произведение, насквозь пронизанное горем и страхом перед страшной болезнью, глубокой печалью по ушедшим близким.

Эффективная подготовка к ЕГЭ (все предметы) — начать подготовку

А. С. Пушкин, «Пир во время чумы»: анализ произведения

«Пир во время чумы» – это пьеса А. С. Пушкина, где напрямую поставлены вопросы о смысле жизни человека, о его личном достоинстве и чести. Ситуация, описанная в этой пьесе, подчеркнуто условна. Действие происходит во время чумы – бедствия, которому не может противостоять человек, от которого нет ни спасения, ни возможности сбежать.

Начало поэмы

За одним столом собирается пировать компания – с этого начинается «Пир во время чумы». Анализ поэмы, сделанный учащимся, должен обязательно содержать описание основного места действия, а также характеристику главных героев.

Присутствуют и дамы, и господа. Один из гостей обращается к предводителю вечеринки по имени Вальсингам, вспоминая о друге по имени Джаксон, чьи веселые шутки всегда радовали окружающих даже среди той безысходности, в которую погрузился город после начала чумы. Но теперь Джаксон умер, и его друг предлагает поднять бокалы в его честь, представив на минуту, что Джаксон может быть живым. Председатель пирушки соглашается сделать это в тишине, все гости поднимают бокалы и вспоминают друга, который погиб первым.

Песня Мери

Юная девушка Мери – одна из главных героинь произведения «Пир во время чумы». Анализ поэмы будет неполным без описания этого персонажа. Она начинает петь песню, в которой вспоминает свои родные края. От имени ее главной героини, Дженни, девушка просит своего возлюбленного как можно скорее покинуть края, где буйствует эпидемия. Она же будет наблюдать за ним с небес.

Вальсингам высказывает благодарность девушке за песню, но тут вмешивается еще одна гостья – Луиза, и начинает критиковать Мери и ее песню. Вальсингам обрывает язвительные речи Луизы, и с дороги слышится шум. Показывается повозка, полная мертвых тел. Луиза падает в обморок. Мери пытается успокоить ее, и Луиза говорит, что увидела страшного демона, который зазывает людей в повозку. Луиза не понимает, произошло все наяву или же все это было лишь видением.

Вальсингам и священник

Молодой гость просит Вальсингама, чтобы другие участники пира больше не исполняли грустных песен. Председатель пира исполняет гимн чуме, который сочинил он сам. Во время пира является священник и начинает обвинять его участников в кощунстве. Он умоляет прервать действо и почтить память умерших в тишине. Если молодые люди хотят увидеться со своими родными на небесах, то им лучше пойти домой, говорит священнослужитель.

Председатель вечеринки Вальсингам возражает ему, ведь юные сердца хотят веселья и радости, которых больше нет дома. На это священник напоминает ему о том, что совсем недавно он простился со своей матерью. Вальсингам не хочет следовать за ним и отвечает священнику, что видит дух своей жены в том месте, где его душе уже никогда не быть. Он умоляет священника покинуть зал, а сам погружается в тягостные мысли.

Веселье во время страданий: внутренний драматизм

Анализ «Пира во время чумы» должен обязательно включать в себя постановку вопроса: а что привело на этот пир совершенно разных людей, и чем в действительности он является? Может быть, настоящим кощунством, а может, попыткой возвеличить человеческий дух перед лицом смерти?

Все участники пира веселятся посреди страшного горя. Погибают близкие люди, проезжает повозка с телами умерших, но пир продолжается. Внешнее драматическое действие достаточно ослаблено в произведении Пушкина «Пир во время чумы». Анализ пьесы обязательно должен включать данный факт. Несмотря на напряженность героев и их конфликты, они не совершают никаких действий, которые могли бы как-то повлиять на ситуацию. Весь драматизм перенесен в их внутренний мир.

Мотивы гостей пира

В анализе «Пира во время чумы» нужно указать и то, что у всех участников этого сборища совершенно разные мотивы, заставившие их прийти на пир. Например, молодой человек приходит для того, чтобы забыть себя в вакханалии пира и пьянства. Два раза он просит Вальсингама о веселье и ликовании. Пир для этого гостя – всего лишь средство, с помощью которого он может не думать о том, что в дальнейшем его ожидает страшный мрак могилы. Мотивы его бунта эмоциональны и лишены сознательных сил.

Луиза приходит на пир из-за страха остаться одной. Ей нужен кто-то рядом, чтобы опереться на этого человека, ведь внутренне она совершенно не готова бороться со смертью. Сквозь ее цинизм и язвительные монологи проступает страх. Это также стоит указать в анализе «Пира во время чумы». Это сразу же понял председатель пира Вальсингам: только на первый взгляд ему показалось, что в Луизе «мужское сердце», но в действительности за ее речами скрывается страх.

Только одни лишь Мери и Вальсингам находят в себе силы противостоять бедствию, встретить смерть достойно. В песне Мери отражается то, как ее народ относится к беде. Идеал, который утверждается в ней, – это отказ от себя и своего личного счастья во имя другого человека. Чем сильнее любовь, тем она больше и самопожертвование. Описание песни обязательно стоит включать в анализ «Пира во время чумы» для получения хорошей оценки.

Величие человеческого духа

Однако в песне Мери звучит только самоотречение, попытка загладить свои грехи. Лишь один Вальсингам бросает вызов самой смерти. В торжественном гимне председатель пира противопоставляет опасности свою несгибаемую волю. Чем более грозными оказываются удары катастрофы, тем сильнее человек ей сопротивляется. В обликах Чумы и Зимы великий поэт прославляет не смерть, а человека, который оказывается способен ей противостоять.

Это основная мысль, которую следует указать в анализе «Пира во время чумы» Пушкина. Ведь, по мнению великого поэта, «сердце смертное» в страшные минуты опасности обретает бессмертие. Если Мери поет песнь самоотречению в честь другого человека, то гимн Вальсингама посвящен борьбе одинокого человека против смерти.

Гимн Вальсингама

Краткий анализ «Пира во время чумы» должен включать и описание того факта, что великий поэт вложил эту песнь в сердце падшего человека. Вальсингам оказывается самым ранимым и незащищенным среди всех гостей. Он больше других потрясен и находится в глубоком отчаянии. Точно так же, как и Мери, он кается в том, что проводит этот кощунственный пир. Он далеко не является тем победителем, каким может показаться в своем гимне. Разум Вальсингама повержен.

Образ священника

Также в анализе пьесы «Пира во время чумы» стоит упомянуть и то, каким образом поэт изобразил священника. Несмотря на то что ему не удается добиться своей цели и прекратить пирушку, все-таки слова священнослужителя достигают сердца Вальсингама. Воспевая достойную смерть, он отгородился от бедствий других людей, в то время как священник, забывая о себе самом, старается укрепить дух умирающих. Он идет к людям, чтобы успокоить их души, подготовить к встрече с Небесами. Но эта позиция никак не отменяет героизма Вальсингама, славящего своим гимном духовное мужество обыкновенного, земного человека. Отличие председателя пира от священника состоит в том, что героизм Вальсингама направлен на гостей пира и себя самого. В то время как священник считает, что в страшные дни эпидемии он должен безотчетно служить своему народу. Если Вальсингам пытается отстоять внутренние возможности человеческого духа, то священнослужитель опирается на преемственность традиций.

Вопросы, поставленные великим поэтом в пьесе

Невозможность единства личных интересов и интересов общества – вот одна из главных проблем, поставленных Пушкиным в «Пире во время чумы». Уже в то время великий поэт понимал, что этого единства не достичь, несмотря на то, что задача эта поставлена самой историей.

Пушкин не знал, может ли достичь человечество этой гармонии в будущем. Именно поэтому его пьеса обращена, прежде всего, в завтрашний день. Председатель, который погружается в состояние глубокой задумчивости, представляет собой воплощение неустойчивости, потерянности человека. Поэт поднимает вопрос о том, возможно ли преодолеть разрыв между одиноким героизмом и служением миру. Вальсингам больше не участвует в проведении пира – его разум просветляется. Так великий поэт стремился воззвать к светлому сознанию, к торжеству нравственной ответственности человека за свои поступки.

АС пушкин пир во время чумы краткое содержание

Пушкинский «Пир во время чумы» (1830) впервые был опубликован в 1832 году в альманахе барона Розена «Альциона». Вскоре автор включил его в сборник своих «Стихотворений» (СПб., 1832. Ч. 3). Критика не проявила к «Пиру. » особого интереса. В соответствии с подзаголовком — «Из Вильсоновой трагедии «The city of the plague»» — он был воспринят как обычный перевод. Для одних рецензентов — перевод сцены «не понятно, по каким уважениям обративший на себя внимание и выбор поэта» [6, с. 141], для других — перевод, «где прелесть и звучность стихов спорят с глубиною мысли» [6, с. 149]. Тем любопытнее, что в творчестве современников Пушкина его «маленькая трагедия» почти сразу нашла живой отклик. Свидетельством тому является «поэтическая картина» «Последний день» популярного в ту пору поэта и прозаика, представителя русского «низового» романтизма А. В. Тимофеева. Датированное 1834 годом, сочинение Тимофеева вышло в свет в 1835 году (Библиотека для чтения. Т. 10. Отд. 1), с незначительными изменениями и добавлением эпиграфа перепечатано в трехтомнике «Опытов» Тимофеева (СПб., 1837. Ч. I).

Другие публикации:  Меню на неделю при кандидозе

По-видимому, впервые связь «Последнего дня» с пушкинской драматической сценой была отмечена М. П. Алексеевым [1, с. 417-418]. Позднее, независимо от предшественника, на нее обратил внимание и В. С. Киселев-Сергенин [4, с. 734]. К сожалению, оба исследователя ограничились лишь лаконичной констатацией зависимости Тимофеева от Пушкина. Между тем, характер отражения «Пира во время чумы» в тексте «поэтической картины» Тимофеева заслуживает самого пристального внимания.

Связанное с «маленькой трагедией» общей ситуацией пира, начало «Последнего дня» свидетельствует о ее внимательном прочтении. Правда, в отличие от пушкинской пьесы «поэтическая картина» Тимофеева представляет собой драму для чтения, не имеющую никаких сценических перспектив. В частности, особую смысловую и изобразительную роль в ней играют обширные ремарки, назначение которых далеко от обычных постановочных пояснений. Это относится и к открывающему текст «Последнего дня» описанию места действия: оно и напоминает пушкинское, и существенно отличается от него по объему и содержанию: «Прелестная долина. Небо ясно. Рассвет. Легкий утренний ветерок. Со всех сторон благоухание цветов и пение птичек.

Долина уставлена столами, обремененными яствами и винами. Вокруг столов множество людей обоего пола. Вдали город, несколько деревень и поля, покрытые жатвой» [7, с. 309].

Начальные страницы «картины» представляют собой, по существу, кальку с пушкинского текста. Первая же реплика — обращение главного героя произведения, Председателя пира к своей подруге: «Ну, Эмма, спой нам что-нибудь! / При песнях как-то веселее / И говоришь, и ешь, и пьешь. / Смотрите, утро чуть светает, / А мы все дремлем, словно ночь / Нас убаюкала, как няня. » [7, с. 309]) — одновременно напоминает и просьбу Вальсингама: «Спой, Мери, нам уныло и протяжно, / Чтоб мы потом к веселью обратились / Безумнее, как тот, кто от земли / Был отлучен каким-нибудь виденьем» [5, с. 168], и призыв к нему пушкинского Молодого человека: «. спой / Нам песню, вольную, живую песню, / Не грустию шотландской вдохновенну, / А буйную, вакхическую песнь, / Рожденную за чашею кипящей» [5, с. 170]. Роль одновременно и «жалобной песни» [5, с. 169] Мери, и, отчасти, ожидаемой «вакхической» песни Вальсингама в «Последнем дне» играет довольно примитивный текст, воспроизводящий общие места анакреонтической поэзии — мотивы ценности и в то же время мимолетности жизни и ее наслаждений: «Э м м а (поет). Друзья, прекрасен этот свет, / Еще прекрасней вдохновенье; / Прекрасна слава юных лет, — / Всего прекрасней — наслажденье. / Не вечно жизнь для нас цветет; / Так запасемся же цветами! / Не то их ветер разнесет / И мы ж растопчем под ногами. / Жизнь не заботится о нас, — / Летит стрелой. Скорей ловите! / Друзья, проснитесь! Дорог час: — / Пройдет, — умрет. Не возвратите» [7, с. 310].

Пирующими песня Эммы воспринимается как программная, точно отвечающая их жизненной философии. Они с восторгом повторяют ее строки, откликаются на нее теми же словами, какими пушкинские герои выражают готовность выслушать вальсингамовский гимн Чуме: «Прелестно! — Браво, браво! — Фора! / «Не вечно жизнь для нас цветет!» . » [7, с. 311], не медля следуют заключенным в песне призывам: «Здоровье Эммы! — Ваше. — Пейте! — / «Друзья, проснитесь! Дорог час!» — / Вина! Я весел, как ребенок! / Еще! Еще! — Скорей. Бокал! — / Что ж наша музыка умолкла! — / Гей, музыканты. » [7, с. 311].

Веселье участников пира на время прерывается колокольным звоном и видом погребального шествия (аналог пушкинской «телеги, наполненной мертвыми телами» [5, с. 311]). Выясняется, что хоронят одного из недавних участников застолья (очевидная параллель к воспоминаниям о покойном Джаксоне в «маленькой трагедии»). Это событие наводит собравшихся на размышления о бренности всего земного: «Бедный Иорик / Был крепко болен, говорят. / Вот наша жизнь. / Давно ли, кажется, меж нами / Он здесь сидел и говорил, / Что, если вздумает разжиться, / То целый свет переживет. » [7, с. 312]. Так в «Последнем дне» наряду с призывом «сarpe diem» возникает и тема «мemento mori», пунктирно проходящая через несколько следующих эпизодов пира.

Подобно пушкинскому Молодому человеку, который в аналогичной ситуации пытается отвлечь окружающих от грустных мыслей и обращается к Вальсингаму с просьбой исполнить «буйную, вакхическую песнь» [6, с. 170], тимофеевский Председатель призывает присутствующих «затопить» хандру: «Напеньте чаши пополнее!», «Займемся весело рассказом»: «Итак, пусть каждый из гостей / Расскажет нам , когда был счастлив» [7, с. 313]. Звучащие в ответ рассуждения многочисленных персонажей «поэтической картины» занимают всю среднюю часть этого довольно большого произведения. Каждый из говорящих предлагает собственное понимание счастья. Для одних это любовь, искусство, скромный достаток, радость материнства, для других — слава, богатство, власть, почести. Итог обсуждению подводит рассказом о собственной жизни Председатель пира. Выясняется, что в прошлом он пережил многое из того, к чему стремятся участники застолья — от бешеной любовной страсти до славы, носил царскую порфиру, но в итоге разочаровался во всем, найдя удовлетворение лишь в веселом дружеском кругу. Подобно гимну Вальсингама, монолог Председателя пира резко возвышает центрального героя произведения над его окружением.

Обширный фрагмент «поэтической картины», посвященный теме счастья, означает, что ее автор отступил от первоначального принципа последовательного копирования пушкинского текста. Однако связь двух произведений не прерывается. Непосредственно перед речью Председателя на страницах «Последнего дня» появляется еще один персонаж — близко напоминающий Старого священника Пушкина Старик в рубище. Он призывает пирующих: «Покайтеся! Уж близок час! Откройте вежди; пробудитесь / От сна греховного» [7, с. 327-328], а сразу после рассказа Председателя, обличает уже весь современный мир: «Кругом разврат, кругом соблазны, / Кругом бесстыдство и позор; / Нет ни религии, ни чести» [7, с. 333]. Однако тимофеевские гедонисты, подобно персонажам «маленькой трагедии», остаются глухи к его инвективам и апокалиптическим пророчествам: «Прочь его! — Прочь! — Прочь! — / Пусть проповедует каменьям. » [7, с. 329].

Несмотря на разительное отличие художественного уровня рассматриваемых произведений, мера близости «Последнего дня» и «Пира во время чумы» впечатляет. Очевидно, что внимание автора «поэтической картины» привлекли соединение в «маленькой трагедии» тем смерти и жизненного праздника, проблема поведения человека перед лицом страшной опасности. Однако развить эти темы он пытается в рамках иного замысла, далеко отходя в дальнейшем от своего источника. И главное здесь заключается в попытке философского углубления пушкинской ситуации, придании ей нового масштаба, в заострении и непосредственном выведении на передний план эсхатологической темы. В рамках этого нового сюжета дублирующая «Пир во время чумы» часть текста «Последнего дня» играет роль экспозиции.

Как уже упоминалось, при переиздании своей драматической поэмы Тимофеев предварил ее текст ранее отсутствовавшим эпиграфом — фрагментом 24 главы Евангелия от Матфея (ст. 37-39): «Яко же бо бысть во дни Ноевы: тако же будетъ и пришествіе сына человѣческого.

Яко же бо бѣху во дни прежде потопа ядуще и піюще, женящееся и посягающее, до него же дне вниде Ной в ковчегъ, и не увѣдѣше, доиде же пріиде вода и взять вся: тако будетъ и пришествие сына человѣческого» [7, с. 307].

Весьма вероятно, что приведенные строки послужили толчком к зарождению замысла «Последнего дня». Эпиграф не только указывает на изображенный в произведении всемирный катаклизм, но и подчеркивает мистериальную природу «картины», определяет ее фабулу и двухчастную композицию: погруженные в земные радости и заботы многочисленные герои Тимофеева (а вместе с ними и человечество как таковое) оказываются не готовы к уже совсем близкому Страшному Суду.

Фрагмент Евангелия предопределяет и характер переосмысления пушкинского произведения: пир во время чумы под пером Тимофеева превращается в пир накануне Страшного Суда. Не стесняясь местами почти копировать текст «маленькой трагедии» (можно предположить, что это было обусловлено ее восприятием как обычного перевода, т. е не вполне оригинального, не собственно Пушкину принадлежащего текста), автор «Последнего дня» пытается в новом ракурсе увидеть ее центральную ситуацию, реализовать, как ему, видимо, казалось, не до конца выявленный эсхатологический потенциал «Пира. ». Он предлагал свою разработку пушкинских тем в рамках произведения иного жанра (мистерия) и иного, с его точки зрения, философского масштаба.

Как и в «Пире во время чумы», в драматической поэме Тимофеева застольное веселье персонажей постоянно омрачают напоминания о смерти и страдании. Помимо уже упоминавшихся похорон «бедного Иорика», это жалобы больного Старика, тоска несчастного молодого человека, песня танцовщиц о «злом Сатурне», пророчества Старца в рубище, зловещие природные предзнаменования. Но если действующие лица «маленькой трагедии», находясь в смертельной опасности, сознательно откликаются на эту угрозу — пытаясь забыться, проявляя покорность и самоотвержение или бросая дерзкий вызов Чуме — то персонажи «Последнего дня» просто не замечают надвигающейся катастрофы, бездумно погружаются в веселье. Их «последний день» суетен. Они гонят от себя мысль об ушедшем собрате, со смехом прогоняют пророка-обличителя, легкомысленно объясняют загорающуюся на Западе утреннюю зарю естественными причинами, а встающее вслед за тем второе солнце воспринимают как комету. Они оказываются не готовы встретить свой конец, а о вере и милосердии вспоминают лишь в самый момент вселенской катастрофы.

В заключительной части «Последнего дня» изображен этот катаклизм — землетрясения, извержения вулканов, моления людской толпы, уничтожение человечества и самой планеты, распадающейся на множество осколков. Определяющую роль в создании картины всеобщего разрушения играют обширные ремарки: «Вода превращается в кровь. Повсюду глубокий мрак и торжественная тишина, прерываемая стонами, ревом и скрежетом зубов. Гробы раскрываются с треском; мертвые встают и присоединяются к живым» [7, с. 338]. «Земля трещит страшно и раскалывается в разных местах. Из огромных расселин начинают вспыхивать массы огня с серным удушливым дымом, и по временам освещают толпы народа, скопившиеся во мраке» [7, с. 345].

Если для начала «поэтической картины» наиболее актуален пушкинский претекст, то во второй ее части Тимофеев ориентируется на христианскую апокалиптику и связанную с ней традицию европейской эсхатологической литературы — прежде всего, на мистерию Байрона «Небо и земля», также основанную на Священном Писании и непосредственно посвященную всемирному потопу — тем самым временам Ноя, о которых говорится в эпиграфе к «Последнему дню». У Байрона Тимофеев заимствует жанровую форму произведения с его условно-мифологическим планом и космической ареной действия. Представленная у Тимофеева картина разрушения мира своими деталями напоминает как «Небо и землю» Байрона, так и знаменитое стихотворение английского поэта «Тьма». Хору духов земли из мистерии Байрона у Тимофеева соответствуют представляющие силы зла Хор огненных духов и Хор черных духов, байроновскому Хору смертных — Хор духов в кровавом столбе (невинных жертв мира) и Хор праведников. Финальный полет Председателя пира и его возлюбленной — Эммы («Ветер срывает их с утеса. Они кружатся несколько времени в тумане и исчезают» [7, с. 343]) вызывает в памяти байроновскую ремарку: «Унося с собой Ану и Аголибаму, Азазиил и Самиаз исчезают в небе» [2, с. 43].

Изображение вселенского катаклизма заключает в себе и многочисленные отсылки к Священному Писанию — Откровению святого Иоанна Богослова, Первому посланию Апостола Павла к Коринфянам, Первому посланию Апостола Павла к Фессалоникийцам, Евангелию от Матфея. Но любопытно, что и в этой части «Последнего дня» его связь с «Пиром во время чумы» не прерывается. В момент крушения мира главный герой Тимофеева воспринимает лишь поэтическую сторону происходящего: «Смотри! Когда бы нам дождаться / Такой картины. Никогда!» [7, с. 343]. В буквальном смысле оказываясь в ситуациях, которые воспевает в своем гимне Вальсингам — «бездны мрачной на краю, / И в разъяренном океане / Средь грозных волн и бурной тьмы» [5, с. 171], он испытывает и вальсингамовское «упоение» гибельным: «(Земля колеблется. В разных местах вспыхивают волканы. Председатель пира и Эмма спасаются на утес (т. е. действительно оказываются на краю бездны. — А. К.)). Председатель. Взгляни сюда, / На эту чудную картину! / Смотри, как закипел хаос, / Взрывая бурными волнами / Воздушный, страшный океан, / И вдруг, рассыпавшись горами, / Как бесконечный ураган, / Взревел, взмахнул, восстал и гордо / Уперся в грозный свод небес» [7, с. 338-339]. Поистине, «Всё, всё, что гибелью грозит / Для сердца смертного таит / Неизъяснимы наслажденья. » [5, с. 171].

Во многом подобный Вальсингаму, персонаж Тимофеева явно превосходит его своим титанизмом. Характерный для романтической литературы мотив сродства героя с разбушевавшейся стихией предстает у автора мистерии в своем гиперболизированном, предельно возможном выражении. Председатель пира наделяется и демоническим презрением к человечеству («Смотри! Что там чернеется вдали / И копошится, словно черви? — / А! Это люди! — Вот они / Герои — в праздничных кафтанах, / И трусы жалкие — в беде. » [7, с. 340-341]. Отмеченное выше стремление Тимофеева «укрупнить» проблематику «Пира во время чумы» определяет и трансформацию образа его главного героя.

Сопоставление «маленькой трагедии» Пушкина и мистерии Тимофеева позволяет на конкретном материале описать один из вариантов освоения «массовой» словесностью вершинных достижений современной русской литературы. Взятый в его отношении к «Пиру во время чумы», «Последний день» обнаруживает парадоксальное сочетание вторичности и оригинальности, эпигонства и полемичности. Опираясь на пушкинскую драматическую сцену, амбициозный Тимофеев явно не собирался предстать перед читателем в качестве продолжателя и тем более подражателя знаменитого предшественника. Он стремился превзойти его, явиться художником иного типа, «поэтом мысли» — «русским Байроном».

Рецензенты:

Багно В.Е., д.фил.н., профессор, директор ИРЛИ РАН, г. Санкт-Петербург;

Виролайнен М.Н., д.фил.н., профессор, зав. отделом пушкиноведения ИРЛИ РАН, г. Санкт-Петербург.

«Председатель-Священник». Нравственно-философский диалог героев трагедии А. С. Пушкина «Пир во время чумы» Текст научной статьи по специальности «Литература. Литературоведение. Устное народное творчество»

Аннотация научной статьи по литературе, литературоведению и устному народному творчеству, автор научной работы — Александрова Елена Геннадьевна

В статье осмысляется духовно-эстетическая позиция А.С. Пушкина через диалог главных героев трагедии « Пир во время чумы». Осмысляются вопросы контекстуального выражения противоположных нравственных идеологий

Похожие темы научных работ по литературе, литературоведению и устному народному творчеству , автор научной работы — Александрова Елена Геннадьевна,

«CHAIRMAN-CLERGYMAN». MORAL-PHILOSOPHIC DIALOg OF CHARACTERS OF A. S. PUSHKIN’S TRAGEDY «FEAST DURING PLAGUE»

Pushkin’s spiritual-esthetic position is comprehended in the article through the main characters’ dialog of the tragedy «Feast during the plague». Questions of contextual expression of opposite moral ideology are also comprehended

Текст научной работы на тему ««Председатель-Священник». Нравственно-философский диалог героев трагедии А. С. Пушкина «Пир во время чумы»»

УДК 82-21 UDC 82-21

«ПРЕДСЕДАТЕЛЬ-СВЯЩЕННИК». «CHAIRMAN-CLERGYMAN». MORAL-

НРАВСТВЕННО-ФИЛОСОФСКИЙ ДИАЛОГ PHILOSOPHIC DIALOG OF CHARACTERS OF ГЕРОЕВ ТРАГЕДИИ А.С. ПУШКИНА «ПИР ВО A. S. PUSHKIN’S TRAGEDY «FEAST DURING ВРЕМЯ ЧУМЫ» PLAGUE»

Александрова Елена Г еннадьевна

к. ф. н., докторант кафедры русской и зарубежной

литературы Омской гуманитарной академии

Омский учебный центр ФПС, Омск, Россия

Alexandrova Elena Gennadyevna Cand. Phil. Sci., candidate for doctor’s degree of department of Russian and foreign literature of Omsk Humanitarian Academy

Omsk learning center FPS, Omsk, Russia

Другие публикации:  Краснуха определение в крови

В статье осмысляется духовно-эстетическая позиция А. С. Пушкина через диалог главных героев трагедии «Пир во время чумы». Осмысляются вопросы контекстуального выражения противоположных нравственных идеологий

Pushkin’s spiritual-esthetic position is comprehended in the article through the main characters’ dialog of the tragedy «Feast during the plague». Questions of contextual expression of opposite moral ideology are also comprehended

Ключевые слова: ДИАЛОГ, ДУХОВНОСТЬ, ПОЗИЦИЯ АВТОРА, ИДЕОЛОГИЯ, ПИР, ВЕРА, ГИМН, ПРОПОВЕДЬ, НРАВСТВЕННЫЙ ВЫБОР

Keywords: DIALOG, SPIRITUALITY, AUTHOR’S POSITION, IDEOLOGY, FEAST, FAITH, ANTHEM. SERMON, MORAL CHOIS

Важным элементом понимания духовно-эстетической позиции автора «Пира во время чумы» является текстовая, этическая и психологическая соотнесенность двух философий бытия, двух смысловых и понятийных субстанций — Божественного и дьявольского. Выразителями столь противоположных идеологий являются Вальсингам и Священник, без осмысления корреляции диалогов которых анализ драмы Пушкина был бы не полным. Мы предприняли попытку сопоставительного прочтения диалогов героев, изучения вопросов контекстуального соприкосновения идейно-нравственных антагонистов.

С одной стороны, пир, развернувшийся среди горя и мольбы, бесспорно, есть знак присутствия бесовских сил, констатация факта превосходства тьмы над светом, а участники пира — носители и выразители идеи безнравственного и кощунственного глумления над смертью близких, попирающие все моральные законы, позволяющие себе веселиться в мире, где кругом «мертвая тишина».

С другой — противостоящий бездуховности и греховности человек, призывающий одуматься (пусть даже не раскаяться), вырваться из порочного круга чудовищных игр. Священник — единственный, кто пытается спасти бесноватых.

В 1817 году Пушкин создал стихотворение «Безверие», в котором призывал к снисхождению, сочувствию, пониманию человека, лишенного веры. Отсутствие веры, по мнению Пушкина, — это безумие, но даже неверующий человек заслуживает снисхождения, уже даже потому, что его судьба — судьба скитальца. И по мысли Священника, отступление от Бога -это безумие, потому: «Безбожный пир, безбожные безумцы!». В этом нравственные чувства автора стихотворения 1817 года и автора трагедии 1830 года совпадают. Священник ведь не просто осуждает пир, его участников и Председателя. Он все же пытается спасти их («Спаси тебя Господь»), а не только вынести моральный приговор.

Пушкин глубоко верующий и чувствующий Бога человек, его творчество не несет на себе отпечаток нравственного отчуждения и «безверия», и как верно заметил Б. Эйхенбаум: «Пушкин — наша вера, наша первая любовь, к которой возвращаешься, когда тяжело становится жить» [6]. Председатель мог бы остановить веселье, но он, к сожалению, не хочет, не может (так ему удобно думать) и боится. Но отнести его ко «всем» или «ко многим» нельзя. В отличии от них он все понимает, осознает и степень своей вины и меру ответственности за происходящее. Безусловно, по своему мирочувствованию ближе к Священнику, к его пониманию жизни и смерти. Но всё же, создает гимн Чуме и пытается таким образом оправдать свое присутствие на празднике греха.

После финальных слов гимна (не ранее) на сцене драматических событий появляется Священник. Он входит именно тогда, когда Вальсингам произносит в последний раз слово Чума, абсолютизируя свое превосходство над Смертью. И с этого момента больше никто не называет

царицу грозную по имени, и не рассуждает о ней как таковой, но в спектре диалогических рассуждений появляются цвета морально-религиозных оттенков. Пушкин позволяет герою допеть хвалебную песнь, дает возможность открыть душу пусть даже в такой, весьма спорной, неоднозначно-противоречивой в нравственном значении, форме.

Священник входит после гимна (он, к сожалению, не слышит трагически-риторического: «Что делать нам? и чем помочь?» и

отчаянного: «Запремся»), но почему автор делает ремарочное уточнение-эпитет: «старый» священник. Осмысляя смысловую предопределенность включения Пушкиным в текст каждого слова, определяя значимость соединения лексем в том или ином контексте, В.М. Жирмунский отмечал: «[. ] огромное значение имеет для Пушкина [. ] смысловой вес каждого отдельного слова и смысловой принцип в соединении слов. Каждое слово на своем месте незаменимо; каждый эпитет вводит новое и точно ограниченное содержание в определяемое им слово» [1].

«Старый», значит мудрый, проживший достаточно долго и видевший многое в своей жизни: и боль, и радость, но все же не погрязший в грехах, сохранивший истинную веру в своем сердце и чистоту в душе. Пушкину очень важно было определить возраст священнослужителя: он старше Вальсингама, по-видимому, старше всех присутствующих (несколько пирующих мужчин и женщин, но не пожилых людей, что сложно было бы даже представить, Молодой человек, Мери, Луиза, «юность любит радость» — прямое указание на молодость участников пира), и старше Христа.

Святой отец один среди безбожников («Глас вопиющего в пустыне»), поистине глубоко его чувствует и слышит только Вальсингам, даже Мери молчит и не внемлет святому отцу, ее голоса не слышно, и не известно, звучит ли он среди «нескольких голосов» или голосов «многих», хотелось бы надеяться, что нет (ср.: «Безбожный пир, безбожные безумцы

// Ужасный век, ужасные сердца» — абсолютно идентичные структуры. И в «Скупом рыцаре», и в «Пире во время чумы» эти слова звучат как приговор героям).

Безбожный пир, безбожные безумцы!

Вы пиршеством и песнями разврата Ругаетесь на мрачной тишиной,

Повсюду смертию распространенной!

Средь ужаса плачевных похорон,

Средь бледных лиц молюсь я на кладбище,

А ваши ненавистные восторги Смущают тишину гробов и землю Над мертвыми телами потрясают!

Когда бы стариков и жен моленья

Не освятили общей, смертной ямы, —

Подумать мог бы я, что ныне бесы

Погибший дух безбожника терзают

И в тьму кромешную тащат со смехом. [3, с. 326-327]

Необходимо отметить, что священник сначала обращается ко всем, призывает всех «безумцев» (заметим — он не называет их грешниками, но «безумцами», он также, как и Вальсингам, мог бы сказать о пирующих: «кто от земли был отлучен каким-нибудь виденьем», то есть одурманенных заблуждением, ложными ценностными ориентирами) покинуть сборище разврата. Он вспоминает Христа и заклинает его святою кровью прервать «чудовищный» пир, умоляет одуматься и вернуться в свои дома. Но все, что произносит святой отец, взывая ко «многим», носит

скорее обобщенный характер, нежели личностно-направленный. Он никого не называет по именам, не говорит о горе, как о личной трагедии каждого из безбожников («Когда бы стариков и жен моленья не освятили общей, смертной ямы» [3, с. 327]) — все, что происходит вокруг, это общая трагедия.

Однако святой старец не говорит о погибшей матери, подруге, друге кого-либо из празднующих (но только о близких людях Вальсингама), для него они действительно всего лишь «многие», смущающие «тишину гробов». Он обращается к имени Сына Бога, так как, видимо, оно могло придать весомости словам, могло стать действенным, императивным аргументом. Могло, но не стало. Он надеялся, что безбожники пусть не поймут, не признают безнравственности своих поступков, но хотя бы просто оставят в покое «погибших утраченные души» и перестанут распевать на улице «над мрачной тишиной, повсюду смертию распространенной», просто разойдутся по домам.

Общение же с Председателем для святого отца — это нечто очень личное, сокровенное. В жизнеспособность нравственных идеалов Вальсингама он еще верит и потому взывает к его душе, вспоминая о матери, жене.

Хотя, возможно, священник и не заговорил бы с ним, не обратился бы к нему напрямую, если бы сам Председатель не напомнил о себе.

У нас печальны — юность любит радость. [3, с. 327]

Заметим, что Несколько голосов (но не «все», и не «многие»!) просто прогоняют старика, не желая слушать и вслушиваться в слова («Он мастерски об аде говорит! Ступай, старик! Ступай своей дорогой!» [3, с.

327] — сразу три восклицательных знака, видимо, он их серьезно разозлил, но не затронул душу), Вальсингам же словно, стараясь его задержать, вступает в разговор и переводит внимание священника на себя, на свою личную трагедию, хотя отвечает, вроде бы, за всех, поддерживая и одновременно объясняя это «ступай, старик».

Важно отметить, что три фрагмента в одном семантико-логическом ряду заканчиваются глаголом «ступай» и восклицательными знаками.

Он мастерски об аде говорит!

Ступай, старик! Ступай своей дорогой!» [3, с. 327]

Я заклинаю вас святою кровью Спасителя, распятого за нас:

Прервите пир чудовищный, когда Желаете вы встретить в небесах Утраченных возлюбленные души.

Ступайте по своим домам! [3, с. 327]

Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот,

Кто три тому недели, на коленях,

Труп матери, рыдая обнимал

Ступай за мной! [3, с. 327]

НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ предлагают старику идти своей дорогой (считая, по всей видимости, что он просто проходил мимо) и не мешать им развлекаться, и только Вальсингам его останавливает, быть может, именно для того, чтобы открыть свои чувства и мысли.

Обратим внимание. Песни, исполняемые «многими», святой отец называет «песнями разврата», упоминая при этом «погибший дух безбожника». О песнях Вальсингама, он говорит «бешенные песни». Быть может, «Подумать мог бы я, что нынче бесы погибший дух безбожника терзают и в тьму кромешную тащат со смехом» [3, с. 327] — это слова и о Председателе, но может быть, что это и обобщенная нравственная констатация, имеющая отношение ко всем пирующим. Хотя и сам Вальсингам признает правоту слов священника, оправданность определения природы их веселья: «И новостью сих бешенных веселий».

Но для героя этот пир — все же единственное место, где он может укрыться от себя, запереться, куда может сбежать от «мертвой тишины», которая наводит на него ужас и «дарует» только безысходность и отчаяние. Пир — это хоть какая-то, но все-таки возможность развеяться, отвлечься (неслучайно пир изначально, видимо, привлек его своей «новостью»!). Вопрос только в том, какова нравственная мера и степень это «отвлеченности». Желание уберечь себя от переживаний приводит к тому, что Вальсингам становится Председателем, главой кощунственной оргии (страдалец — грешником), молитва и слезы о погибших — гимном Чуме. Нравственная трансформация, падение, моральное и психологическое опустошение («поздно») — этическая формула, путь, по которому всего за три недели после смерти матери прошел сын. Стремительное движение вниз.

Обращает на себя внимание вопрос, с которого начинается монолог Священника, посвященный Вальсингаму. «Ты ль это, Вальсингам? ты ль

самый тот » [3, с. 327]. Возникает ощущение, что он удивляется, увидев сына, некогда рыдающего над трупом матери, среди пирующих мужчин и женщин, он может быть даже и не ожидал его увидеть здесь, потому сразу к нему и не обратился. Однако позже сам Председатель, скажет: «зачем приходишь ты Меня тревожить», значит священник уже был здесь и призывал пирующих прекратить чудовищный праздник (см. далее по тексту). Но тогда почему все-таки сначала проповедь направлена ко всем и только потом к главе безбожного пира? Скорее потому, что все сказанное праведником — общечеловеческое, вселенское, относящееся ко всем и к каждому.

Для Вальсингама «пир разврата» — это пир отчаяния и одиночества, убежище от мыслей, чувств, потерь. О чем свидетельствует и диалог Председателя и Священника. В этом речевом событии остро проявляется весь трагизм нравственной атрофированности человека и ужас антиномированности осознания им своего греха.

Композиционно и содержательно диалог героев построен на противоречивом единстве призыва и остранения («ступай за мной/ прости» — «поздно/ оставь меня»).

Ты ль это, Вальсингам? Ты ль самый тот,

Кто три тому недели, на коленях,

Труп матери, рыдая обнимал И с воплем бился над ее могилой?

Иль думаешь, она теперь не плачет,

Не плачет горько в самых небесах,

Взирая на пирующего сына,

В пиру разврата, слыша голос твой,

Поющий бешенные песни, между Мольбы святой и тяжких воздыханий?

Ступай за мной! [3, с. 327]

Противопоставление не только двух времен (прошлого/печаль об ушедших — и настоящего/создание «бешенных песен»), но и двух состояний героя: горе и «спасительное» (в понимании Вальсингама) веселье.

Зачем приходишь ты Меня тревожить? Не могу, не должен Я за тобой идти: я здесь удержан Отчаяньем, воспоминаньем страшным,

И ужасом той мертвой пустоты,

Которую в моем дому встречаю -И новостью сих бешенных веселий,

И благодатным ядом этой чаши,

И ласками (прости меня, господь) -Погибшего, но милого созданья .

Тень матери не вызовет меня Отселе — поздно — слышу голос твой,

Меня зовущий, — признаю усилья Меня спасти. старик, иди же с миром;

Но проклят будь, кто за тобой пойдет! [3, с. 327-328]

Ответ Вальсингама Священнику — это ответ на вопрос о том, почему он здесь, среди этих людей и почему он Председатель пира, это исповедь

страдания, но не проповедь (как думают «многие» пирующие, но, что важно отметить, не все) и уж тем более не отповедь. Семантически содержательная структура означенного речевого фрагмента включает в себя три эпизода: «Зачем приходишь ты»/ «тень матери не вызовет меня» -«я здесь удержан»- «но проклят будь, кто за тобой пойдет».

Вспомним стихотворение, написанное Пушкиным 26 мая 1828 года (в день своего рождения), ставшее началом известного поэтического (духовного) диалога «Дар напрасный, дар случайный».

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум. [4, 139]

Внутренние переживания Пушкина в момент создания этого произведения в определенном смысле сопоставимы с состоянием отчаяния Вальсингама.

«Зачем приходишь ты // Меня тревожить» — настоящее время глагола свидетельствует о незавершенности, неограниченности действия рамками данного момента, что позволяет думать о неединичном появлении

священника, о том, что он уже пытался заставить Председателя оставить пагубную праздность. Возможно, ранее предпринимаемые попытки Священника «увести» за собою Председателя давали все-таки надежду на его спасение, на духовное воскрешение, раскаяние и покаяние.

Необходимо отметить, что священник именно и только Вальсингама зовет за собою, всех же присутствующих он призывает прервать «пир чудовищный» и разойтись («Ступайте по своим домам» [3, с. 327]), но ни кому из них не протягивает так настойчиво руку помощи. Возможно, потому, что именно создатель гимна был более всех близок к Богу, так как понимал истинный смысл происходящего и своего пребывания в этом замкнутом пространстве грехопадения. Мери же остается лишь одной из «нескольких пирующих мужчин и женщин», несмотря на то, что так же, как и Вальсингам осознает свое нравственное падение. Вальсингам не бессердечный Председатель, правитель пира, но глубоко чувствующий, страдающий человек, неприкаянный Каин (сопоставим стихотворение «Герой» 1830 года: «Оставь герою сердце! Что же Он будет без него? Тиран. » [4, с. 251]), иначе бы он не был главным действующим лицом.

Нам видится, есть еще одна причина настойчивости святого отца. Дело в том, что Вальсингам не «один из», но Председатель. Человек, возглавляющий это безумство, спасая, как ему хотелось бы думать, себя, он губит окружающих, губит во имя собственного эгоистического (хотя и вполне естественного) желания спрятаться, «укрыться» от горя потери близких. Но помыслы священника, его аргументы и напоминания о Спасителе разбиваются о трагическое «поздно» (что нравственнопсихологически сопоставимо со словом-приговором пьесы «Каменный гость» — «кончено»), звучащее в устах Вальсингама как приговор самому себе.

Глубокое объяснение причинной несостоятельности усилий праведника спасти душу героя прочитывается в следующем смысловом

сегменте («Не могу, не должен // Я за тобой идти»). «Не должен», потому, что боюсь и потому, что грешен (удержан, в том числе и «сознаньем беззаконья моего»). Там, куда зовет священник, боль, уныние, потери, «мертвая пустота», здесь же хоть что-то, но волнует сердце жизнью, отвлекает от мыслей и чувств «И новостью сих бешенных веселий // И благодатным ядом этой чаши» // И ласками» (3, с. 328).

Другие публикации:  Профилактика чесотки у людей

Лексическая анафора «и» усиливает интонацию перечисления семантикой «отягощения» этической преступности героя по отношению и к своим близким, и к Богу («прости меня, господь»). Но упоминание о любимых причиняет страдания Вальсингаму и заставляет его с еще большей силой испытывать стыд за себя (возможно и за свою слабость). Об этом свидетельствует и оборванность фразы и многоточие.

«Тень матери не вызовет меня» — констатация нравственной максимы, окончательности принятого решения: герой не покинет пир, не разомкнет оковы падения, потому что здесь проще, легче спрятаться от воспоминаний, горя и отчаяния. Нахождение на этом безнравственном пире — дерзкий вызов несправедливости мира и одновременно приют «невозмутимый», потому быть здесь — значит забыть и забыться, укрыться не только (и не столько) от Чумы, но и от самого себя, своих чувств и раздумий (однако вспомним: призрак отца заставил Гамлета действовать, мстить, точнее жить, чтобы мстить: узнав страшную правду, герой Шекспира поражается ядом отмщения и озлобленности; похоронив мать и жену, герой Пушкина также поражается ядом озлобленности, но не мстит ни кому, разве что себе самому за то, что остался жив, остался один, и большее, на что он способен, — это создавать Гимны, пировать и, скрываясь от всех, в глубине души, грустить и каяться: «прости меня, господь»).

Однако финальная фраза означенной части диалога произносится не Вальсингамом, но уже Председателем («Но проклят будь, кто за тобой пойдет!»). Что заключается в этом «проклят будь»? О чем же думает в этот

момент герой? Может быть: «Я не отпущу никого, никому не позволю уйти, потому что если мне и суждено духовно умереть, то вы погибнете со мной. Из-за вас я плачу страшную цену, оставаясь Председателем. Но здесь Я сильнее смерти, страха и одиночества». Он выходит из состояния «глубокой задумчивости» и вновь играет роль «безумца праздного», способного воспеть Чуму, он приносит в жертву самого себя (но, к сожалению, этого не видит никто, кроме священника), «Председатель» -это маска легкомысленности, силы и одновременно бремя вины, которое он должен нести.

О своей греховности и потерянности Вальсингам говорит и после того, как Священник напоминает ему о жене.

Клянись же мне, с поднятой к небесам Увядшей, бледною рукой — оставить В гробу навек умолкнувшее имя!

О, если б от очей ее бессмертных Скрыть это зрелище! Меня когда-то Она считала чистым, гордым вольным -И знала рай в объятиях моих .

Где я? святое чадо света! Вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не досягнет уже. [3, с. 328]

В этом смысловом отрезке, как нам представляется, означены три эмоционально-психологических и духовно определенных сегмента, имеющих парадигматически заданные метаморфозы нравственных знаков «самочувствования» и «самопредставления» героя: гнев и

раздражительность — боль и стыд за происходящее — надежда на спасение и понимание «невозможности» что-либо изменить: «Клянись же мне оставить В гробу умолкнувшее имя// О, если б от очей ее бессмертных Скрыть это зрелище!// Где я?».

Важно обратить внимание на вопрос, который задает герой: «Где я?». О чем же он действительно вопрошает. Где я теперь, и что со мною стало? Это не просто вопрос, но мольба о спасении и надежда на прощение. Он обращается к «жене похороненной», устремляя свой взор в «самые небеса», одновременно и стыдясь своего порока, и желая «от очей ее бессмертных скрыть это зрелище». В данный момент Председатель признает факт своего духовного падения, искренне раскаиваясь в страшном грехе.

В эту минуту он, возможно, был готов уйти вместе с праведным старцем, почувствовавшим это легкое, почти неуловимое дыхание смиренности души («Пойдем, пойдем. »), но Женский голос прерывает Вальсингама (человека, знающего боль и сознающего свое падение: «Он сумасшедший,- // Он бредит о жене похороненной») и заставляет его вновь стать Председателем. В этот момент мы видим не только страх перед смертью и страданием, но и страх признать перед всеми свою слабость и тем самым подсказать истинные причины своего председательствования на этом пиршестве греха.

Но почему именно Женский голос возвращает кающегося грешника в Пир во время ЧУМЫ? Здесь, как нам видится, находят свое нравственнопсихологическое выражение библейские мотивы первородного греха, искушения Адама Евой. Мы не говорим о грехопадении Адама и Евы как единовременном, в одночасье происшедшем нравственном событии, случившимся в равновременном отрезке, но учитываем

диспенсационность1, этапность продвижения людей к духовному падению. Не Адам первым вкусил запретный плод и не одновременно с Евой, но первой согрешила именно женщина, и уже после этого она нравственно погубила мужчину.

У Пушкина мы наблюдаем коррелятивную значимость библейской аллюзийности речевых эпизодов: внутренняя готовность героя покинуть вакханалию, полностью перекрывается словами женщины о сумасшествии «почтенного председателя», воспевшего Чуму, и вдруг «неожиданно» заговорившего со странной (для участников сего веселого собранья) печалью и горечью. Женщина (точнее, Женский голос, следовательно, пунктирно очерченный персонаж, просто некое женское начало, которое имманентно должно было быть светлым и созидательным, но в данном контексте — нечто разрушительное и пагубное) не позволяет Председателю вырваться из оков греха.

Заметим, что в момент, когда Председатель не упоминал о своей жене, а говорил о себе и матери, «Многие» были на сцене, но после слов о Матильде только женщина его «обличила». Может быть, здесь мы вновь сталкиваемся с женской ревностью (вспомним Луизу)? Однако у Пушкина все слишком многозначно и многоуровнево, чтобы можно было сказать только об одном направлении движения мысли автора, развития сюжета или однозначности поступков героя и их причинно-следственной определенности.

Однако следует заметить, что Вальсингам и ранее был не только чистым, но и «гордым, вольным». Но и гордость его, и вольность имели иную этическую окрашенность. Возможно, именно эти духовные показатели и стали той благодатной почвой, в которую упало семя греха.

1 Диспенсация — разделение времени на отдельные периоды, в которых человек, соответственно его послушанию, испытывает ту или иную степень близости к Богу.

Он был свободен от страха, стыда и позора, его не мучили сомнения, не покидали близкие люди. Познав горе, Вальнсингам духовно надломился, потерялся в мире проблем и печали, и все его моральные качества оказались слишком незначительными, недостаточно высокими, чтобы справиться с болью потерь.

И все же именно сейчас, вспоминая о счастливых минутах своей жизни, направляя свой взгляд в небеса (произнося: «Святое чадо света! Вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не досягнет уже. ») отчаявшийся грешник «почти» сделал шаг к духовному исцелению. Но его остановили, не позволили уйти.

Показательным в нравственном отношении нам видится пунктуационное обрамление, завершение, «оборванности» исповеди -многоточие. Герой не окончил свою речь, но его грубо оборвали, остановили на полуслове, «полушаге» к спасению, на духовном взлете, на самой высокой точке эмоционального нравственно окрашенного накала и раскаяния.

Председатель «встает», продолжая свою отповедь Священнику, но постепенно, размышляя о своей прежней «чистой» жизни, он все же поддается внутреннему светлому порыву, и его слова уже звучат как исповедь признающего собственную духовную гибель человека. Возможно автор ремаркой «встает» подчеркивает и некую театрализованность, наигранную пафосность поведения Председателя. Он действительно как талантливый актер эмоционально «заводит» публику.

МНОГИЕ Bravo, bravo! достойный председатель!

Вот проповедь тебе! пошел! пошел!

Матильды чистый дух тебя зовет! [3, с. 328]

Как видим, в реплике «из зала» на пунктуационном уровне практически все слова «сопровождаются» восклицательными знаками, что, по-видимому, говорит о признательности и благодарности зрителей, высоко оценивших игру лицедея. Хотя, возможно, в этом «встает», есть и знак сильного эмоционального напряжения, накала: Председатель встает, потому что ему напомнили о милом, но умершем создании — это естественная рефлексия человека, услышавшего то, что больно ранит, то, что слышать невыносимо.

Однако следует заметить: Вальсингам не вскакивает, но именно «встает». Быть может и в этом он тоже Председатель, человек, на которого смотрят все. Ему нельзя выйти из роли?

Все слова, сказанные Председателем, звучат для окружающих очень красиво. И их симпатии и внимание на его стороне (вспомним как прогоняют бояре Юродивого Николку, как гонит от себя Сальери слепого старика со скрипкой — правду, тем более такую страшную, всегда тяжело слышать, проще прогнать тех, из чьих уст она слышна). Священник был оттенен. Этот раунд нравственно-психологической «дуэли» бесспорно выиграл Председатель. «Многие» из присутствующих были в восторге, и на этой волне дьявольского ликования он «встает», позируя перед священником, тем самым усиливая впечатление, которое оно произвел на присутствующих, и одновременно подчеркивая, делая еще более

очевидным для читателя сценическую природу и нравственно разрушительную направленность своих слов. Вальсингам чувствует себя значительно выше и сильнее доводов святого отца, ничто его не может переубедить, до тех пор, пока ему не напоминают о погибшей жене.

Председатель оказался на точке трагического выбора, перед чертой между адом и раем, снедаемый мучительными, разрывающими душу на две части — Светлое и Темное, Высокое и Низкое, Покаяние и Гордость -размышлениями, в огне борьбы Божественного и Дьявольского. Наметившийся едва заметный поворот духовного существования в сторону «чистого» бытия, возрождения оказался слишком незначительным, нечетким и потому легко был подавлен тяжелым дыханием Сатаны.

Святой отец старался помочь Вальсингаму, пытался спасти его душу. Но все его усилия оказались безуспешными (но не бессмысленными или бесполезными: «Председатель остается, погруженный в глубокую

задумчивость»!). Он и сам признает свою беспомощность.

Но уходя Священник, все же обращается к Богу с просьбой спасти потерянного человека («Спаси тебя, Господь!»), он просит прощения у Вальсингама за то, что не смог избавить его от бремени быть Председателем, не смог излечить его дух, не смог избавить от боли и страха, возможно, и не смог понять: «Прости, мой сын».

Показательно, что святой старец ни разу напрямую не назвал Вальсингама безбожником, для него он все-таки «мой сын» (что принято в традиционных канонах обращений священнослужителей к верующему, к прихожанину, к обычному человеку).

Однако и всех участников пира он называет «безбожными безумцами», но не просто «безбожниками». Почему «безумцами», возможно потому, что «не ведают, что творят», или как сказал бы о них Председатель: «как тот, кто от земли Был отлучен каким-нибудь виденьем».

Нельзя сказать с высокой степенью вероятности, что Председатель (а для праведника — Вальсингам) и Священник нарочито противопоставлены друг другу: они в определенном смысле антагонисты, но не абсолютные нравственные антиподы, хотя на момент их встречи (в художественном

пространстве трагедии) они, действительно, являются выразителями различных жизненно-нравственных идей.

Разность их нынешних этических позиций легко объяснима. Вальсингам просто напуган, растерян, потерян и морально раздавлен горем. Но если бы в прежней жизни он не был верующим человеком, возможно, святой отец не был бы так настойчив именно по отношению к нему. Он знает причины, по которым Вальсингам находится среди пирующих, но не принимает их, потому и борется за его душу (и для старца, и для самого Председателя эта борьба мучительна).

Позволим себе в некоторой степени не согласиться с мыслью С.А. Кибальника, утверждавшего, что нравственная позиция Вальсингама в момент его председательствования («в экстремальной ситуации») «более одухотворенной» нежели мораль Священника: «Но так или иначе пушкинская песнь» Председателя обнаруживает некоторые гуманистические (т.е. ренессансные) философско-эстетические основы, причем позиция Вальсингама, представленная в «диалогическом конфликте» с христианской моралью Священника, оказывается в его экстремальной ситуации вполне оправданной и даже более одухотворенной Если быть совершенно точным, то пьеса завершается тем, что Священник признает внутреннее право Вальсингама идти своей дорогой; позиция Священника не взвешивается и не подвергается проверке со стороны Вальсинагама» [2].

Действительно, человек, оказавший в столь сложной в нравственном отношении ситуации, может отчаяться, «взбунтоваться», его поведение оправдано самим фактом личной трагедии. Однако, как нам видится, Пушкин не снимает с героя моральной ответственности, не оправдывает его перед Высшим судом. Святой отец покидает «безбожный пир», «уходит» один. Он не смог увести за собой грешника. Нельзя сказать, что Священник признает свое поражение в борьбе с Вальсингамом. Нет. Он и

не боролся с ним, но боролся с его отчаянием, удерживающим героя в кругу «безбожных безумцев». Старец не смог победить боль в сердце Председателя, но смог всколыхнуть его душу. Главное, чего добивается Священник, это того, что Васльсингам, пусть и Председателем и пусть остается, но все же «погруженным в глубокую задумчивость».

Да, он ушел один, но оставил Председателю воспоминания об умерших, о Боге и, возможно, о себе. И, как утверждал, Вл Топор-Рабчинский: «Борис же Годунов, Анджело, Вальсингам для Пушкина не «люди зла», но «люди падения». Особенность таких существ, что им доступно сознание «светового», что для них не закрыта дорога к искуплению, очищению, даже к возрождению. Так, не исключен этот путь для Вальсингама» [5].

Подводя черту сказанному выше, необходимо сделать вывод, что именно в духовно значимом диалоге «Председатель-Священник» раскрываются истинные причины, мотивы и цели Председателя «безбожного пира». Он убежал от действительности, одиночества, но не от самого себя. Вальсинагм создает гимн чуме, но не на минуту не забывает о том горе, что пришло в его дом, прогоняет священника, но погружается в себя, в свои чувства, страхи, отчаяние. Состояние Вальсингама возможно понять только в комплексном аналитическом прочтении, включающим в том числе и анализ его диалога со святым отцом. Без этого нравственноречевого сопоставления, как мы считаем, анализ трагедии А. С. Пушкина «Пир во время чумы» был бы неполным.

1. Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилитика. — Л.: Наука, 1977. — С. 61.

2. Кибальник С. А. Художественная философия Пушкина. — СПб.: Дмитрий Буланин, 1998. — С. 168.

3. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 10-ти тт. — М.: Терра, 1996 — Т. 4. -528 с.

4. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 10-ти тт. — М.: Терра, 1996 — Т. 2. -688 с.

5. Топор-Рабчинский Вл. Этическое сознание Пушкина // «В Краю чужом». Зарубежная Россия и Пушкин. — М.: Русский мир, Рыбинское подворье, 1998. — С. 251.

6. Эйхенбаум Б. М. О литературе — М.: Советский писатель, 1987. — С. 306.